Я успокаивающе обнял ее и увидел внимательный русалочий взгляд.
— Умоляю тебя, — как можно спокойнее сказал я, — без меня ничего не предпринимай, русалка тут ни при чем. Если же с ней что-нибудь случится, мне будет худо. Дай слово, что не тронешь ее. Ну хочешь, покажи ее соседям, знакомым.
Я тут же понял, что говорю не то, но уже было поздно: по-детски вытирая слезы тыльной стороной ладони, Людмила улыбнулась в ответ и утвердительно кивнула головой.
Паломничество в наш дом началось с визитов детей. Первыми явились соседские близнецы Толя и Коля, проказливые, хулиганистые мальчишки, от которых стонал весь двор. Они восхищенно цокали языками, стоя и сидя возле аквариума, ползая вокруг него по полу и склоняя над ним свои одинаковые вихрастые головы. Я настороженно следил за ними, чтобы чего-нибудь не накуролесили.
Потом потянулись Аленкины подружки, а после к Людмиле захотелось показать русалочку своим сослуживцам и знакомым.
Однажды и я привел в дом главврача и рентгенолога нашей клиники и в полную меру насладился их удивлением и восторгом.
Но никому, даже Людмиле, я не решался поведать о разумности русалки. Я знал, что долго носить в себе этот груз опасно, и с нетерпением ждал из экспедиции своего друга Дроботова. Его восхищения и понимания сейчас очень не хватало мне, без него тайна исподволь подтачивала меня.
После того как у нас перебывали чуть ли не все соседи и знакомые, начали раздаваться телефонные звонки: совсем неизвестные нам лица спрашивали, нельзя ли взглянуть на наше чудо. Каждый из абонентов, прежде чем завести об этом разговор, представлялся, кто он, где работает. Вскоре я заметил, что круг наших знакомых пополнился режиссером областного театра, музыковедом, директором цирка, заведующей одного из отделов универмага, спортивным тренером.
Людмила на глазах расцвела, в лице ее появилась значительность, она стала приветливей и веселее.
Через месяц мы обрели в городе такую популярность, как некогда печально известная семья, воспитавшая львов. Но вот Берегиней стали интересоваться какие-то биологические и зоологические общества, кружки, и я насторожился, заметив Людмиле, что русалочка делается все более беспокойной. Когда стучали ногтями по аквариуму, она металась из угла в угол, пряталась в гротик из камней. Зрителям это, конечно, приносило удовольствие, но я читал на ее лице истинное страдание, поэтому вскоре запретил и детям и Людмиле эти спектакли. Домочадцы, конечно, огорчились, присутствие чуда без зрителей казалось им невыносимым. Для начала пришлось лишь ограничить количество посетителей, но в будущем я надеялся и вовсе прекратить это нашествие.
Профессор университета пришел, когда я был дома. Бледный, худощавый, с густым ежиком седых волос, он, еще не увидев Берегиню, высказал надежду, что во имя науки я подарю этот, как он выразился, уникальный экземпляр речной фауны кафедре биологии.
— Больше ничего не придумали? — несколько дерзко вырвалось у меня.
— Видите ли, тут нужно поступиться личным престижем, — назидательно оказал он.
Сгоряча я хотел было послать его куда подальше, но потом, чтобы он раз и навсегда отказался от мечты завладеть Берегиней, придумал вот что:
— Подождите минуту, у меня там не все прибрано, — сказал я перед тем, как войти в гостиную.
Быстро подошел к аквариуму, вцепился в его стенки и настроился на волну Берегини.
— Прошу тебя, превратись в лигуха, — шепотом сказал я.
Она поняла, что ей грозит опасность, и, не спрашивая ни о чем, вмиг изменила внешность.
— Пожалуйста, проходите, — пригласил я профессора. — Вот она, моя русалочка. Люди несколько преувеличивают, она совсем не похожа на человека, но, согласитесь, при известной доле воображения можно дорисовать и девичью голову, и руки.
Профессор заглянул в аквариум, и лицо его разочарованно вытянулось.
— Да это же головастик, только огромных размеров. Если присмотреться, и впрямь есть что-то от женской фигуры, но не настолько, чтобы визжать от восторга, как одна моя знакомая…
Я остался доволен. Немного покрутившись у аквариума, профессор осмотрел комнату, видимо, чуя какой-то подвох, но, не увидев ничего подозрительного, вышел, недовольно бормоча: — И выдумают же… Русалочка…
— Но если вы биолог, должны заинтересоваться величиной головастика, — поддел я.
— Мало ли в природе аномалий, — пожал он плечами.
Этот визит еще более насторожил меня. Я предупредил Людмилу, что мы можем лишиться Берегини — приедут из какого-нибудь центрального научно-исследовательского института и заберут ее.
— А тебе не кажется, что скрывать ее антиобщественно? — неожиданно сказала она.
— Мне кажется, куда антиобщественней извлекать из ее существования корысть, — отрезал я. Это было намеком на то, что жена в последнее время стала отсеивать любопытствующих, приглашая в дом тех, кто мог быть ей чем-то полезен.
Натолкнула ее на это базарно-мудрая Благушина, ее давняя приятельница, умеющая извлекать пользу даже из фонарного столба под своим окном: разбив на нем лампочку, заколотила в него гвоздь и протянула между ним и стеной дома бельевую веревку.
Словом, Людмила научилась использовать Берегиню для облегчения нашего быта и уже не представляла себе жизнь без нее. Надо было теперь видеть, как она ухаживала за аквариумом, чистила его, меняла отмирающие растения, следила за тем, чтобы рыбы не мешали русалочке.
— Наша золотая рыбка, — нежно бормотала она, затеняя гротик валлиснериями или устраивая открытые лужайки, чтобы русалочке было где порезвиться. Я даже сердился на нее за то, что так долго возится в воде. Еще бы не дорожить Берегиней: при желании можно было достать любой дефицит, стоило лишь пообещать кому-нибудь показать русалочку.
Если бы жена знала, что русалочка разумное существо, она, вероятно, устроила бы на дому цирковые представления, и я не раз предупреждал русалочку не выдавать себя. Она, кажется, поняла, в чем дело, и теперь, когда кто-нибудь приходил к нам, ограничивалась лишь тем, что пару раз всплывала на поверхность воды, а затем пряталась в гротик. При неугодных мне, однако неизбежных демонстрациях она по условленному знаку — я трижды стучал ногтями по стенке аквариума — выплывала из гротика в облике безобразного головастика и тем самым сбивала интерес к себе.
Однажды, вернувшись домой раньше обычного — после совещания уже не пошел на работу, — я не застал дома никого.
Подошел к аквариуму и стукнул в стекло, вызывая Берегиню.
Она не выплыла, и я решил, что она спит. Вскоре меня охватила тревога, я опять постучал по стеклу. Обычно Берегиня сразу узнавала мой стук и радостно подплывала к стенке аквариума. Но сейчас что-то случилось. Пришлось лезть в воду рукой, я не люблю, это делать и своим запрещаю без надобности соваться туда, но сейчас не выдержал, обшарил гротик.
Он оказался пуст. Берегиня исчезла!
Я бросился к телефону, позвонил в школу, попросил на перемене срочно позвонить домой преподавательницу русского языка Людмилу Семеновну Белову. Через пятнадцать минут раздался звонок. Людмила, оказывается, уже знала обо всем: учительница младших классов доложила ей, что ее сын, Валерий Белов, умудрился принести в школу какую-то чудную рыбку, Игрался с ней, а потом стал неизвестно от чего плакать. Словом, я понял, что с Берегиней что-то случилось. Людмила сказала, чтобы я никуда не уходил, она сейчас придет домой.
Вернулась она с Валерой. Лицо сына была заревано, в руках литровая банка. Я бросился к нему, выхватил банку. В ней живая-здоровая плавала Берегиня, но глаза ее были грустны.
В этой тесной посудине русалочке было явно не по себе. Мальчишки наверняка брали ее в руки, и она выскальзывала на пол.
Я даже вздрогнул от воображаемой картины. Первым моим побуждением было дать Валерке хорошую оплеуху, но, увидев его побитый вид, я сдержался.
— Папочка, честное слово, больше никогда-никогда не вынесу ее из дому! Прости меня! Так хотелось показать ее в классе! Они ведь не верили мне. — Валерка разрыдался. — Марыничев как схватит ее, — стал рассказывать он, всхлипывая, — а она как вырвется, как упадет, я поднял ее, опустил в банку, смотрю, а там уже и не русалочка вовсе, а чудовище какое-то. Ребята стали смеяться надо мной, а потом чуть не отлупили, говорили, что надул всех, хотели отобрать у меня банку, но я схватил ее и скорей к маме в учительскую. А по дороге домой она опять в Берегиню превратилась! — Глаза его сияли.
— Виктор, что за чушь он говорит, а? Неужели она умеет превращаться? — Людмила вопросительно смотрела на меня.
Я ничего не сказал, осторожно опустил Берегиню в аквариум и вышел на балкон покурить.
— Папа, она как царевна-лягушка? — наступал на меня Валера, все еще виновато моргая.
— Тебе, вероятно, показалось, — сказал я как можно спокойнее.
— Да нет же, все ребята видели!
— Показалось, — твердо сказал я. — Видимо, такое было освещение, что вам кто знает что почудилось.
Валерка от моего неверия сразу потускнел. Но я не сдавался, стал убеждать, что такое бывает — вдруг померещится всем сразу не то, что есть на самом деле. И в конце концов, кажется, убедил его.
А через день, придя домой, услышал из гостиной восторженные вопли. Валера с Аленкой сидели у аквариума, хлопали в ладоши и визжали.
— Что здесь происходит? — спросил я как можно строже, уже чуя нечто неладное.
Дети схватили меня за руки и потянули к аквариуму. Вначале я не понял, в чем дело: Берегиня металась в воде, а за ней волочился какой-то предмет. Не в силах избавиться от него, русалочка в отчаянии оглядывалась назад.
— Валера сделал Берегине карету, как у царевны-лягушки! — восторженно объяснила Алена. — А Берегиня — представляешь! — вдруг сказала человечьим голосом: «Осторожней, не сделай мне больно!» Я опешил.
— Валера, скажи, что она выдумывает, — с надеждой произнес я.
— Нет, правда! — блестя глазами, торжественно заявил он. — Берегиня умеет разговаривать! Вот расскажу в классе, опять не поверят.