Жирная физиономия Перейры начала наливаться кровью.
— Слушайте, вы! Так, значит, вы меня накормили мясом этого монстра?!
— Не накормили, а угостили, — пожал плечами собеседник. — Мясо Дика по своей питательности, как вы имели случай убедиться, да и по вкусовым качествам превосходит лучшие сорта говядины, свинины, баранины, оленины — вообще любого мяса. А если не убедились, пошли, покажу выводы экспертиз.
В соседней комнате блестела стеклом, хромом, эмалью новейшая биохимическая аппаратура. Человек в халате вынул из ящика стола толстую папку, положил перед Джюром. Грамоты, акты экспертизы, заключения виднейших специалистов. На некоторых — гербы виднейших мясных синдикатов.
— Но тут говорится о мясе свиньи новой породы, — не понимая, пролепетал Джюр.
— А вам бы хотелось, чтобы мы приложили к мясу еще и биохимическую документацию?
— Так что же мне передать Мартелю Таппингеру? — спросил Перейра, когда они снова вышли в коридор. Тощий вынул из холодильника сверток, мясо успело за это время хорошо заморозиться.
— Вот этот гостинчик и передайте. А документацию президент получит в-обмен на бумагу о передаче нам с Сэмом во владение двух с половиной тысяч акров и этой виллы в придачу.
— Вы шутите?
— Нисколько, мой дорогой. Себестоимость этого, пока еще экспериментального, мясца в сотни раз меньше себестоимости самой дешевой свинины. А представьте-ка себе хозяйство с миллионом таких Диков? Да ведь тысячной доли прибыли достанет на золотые памятники для нас с Сэмом. За что? Аморально-этический аспект? Подумайте, Джюр, сколько миллионов невинных, ласковых, преданных людям животных ежедневно везут во всем мире на заклание! Убивают, чтобы их плотью насытить двуногих, которые, если чем от них и отличаются, то злобой, чванством и чревоугодием. А мы с Сэмом избавим человечество от греха убийства. Ведь у нашего «гриба» нет не только разума, присущего живым существам, но и нервной системы. Он не существо, а всего только устройство для производства мяса — и какого мяса, а? — Он усмешливо покосился на круглый живот Перейры.
Трава полегла, и от этого из окон казалось, что дует сильный ветер, но, выйдя во двор, Перейра и тощий не почувствовали ни малейшего дуновения. Траву прибило к земле вчерашним муссоном, который бушевал целые сутки. Перейра спросил:
— Вы что же, совсем не выходите на улицу? Нигде ни следа, — Нам не до гулянья. — Тощий переложил пакет с мясом на другое плечо и поднял глаза. — Обратите внимание, Джюр, вон на то облачко.
Над стрельчатыми башнями замка клубилось ржавое скопление газа.
— Это от нашего Дика. Вот и все отходы производства, хотя вернее будет сказать — новый источник сырья. Мы пропускали этот газ через хроматограф — целая гамма азоторганических соединений! Надо бы рядом с цехом по производству Диков проектировать азотно-туковые заводы…
Подходя к самолету, Перейра попытался застегнуться. Но как ни втягивал он живот, это ему не удалось. Застенчиво улыбаясь, он сказал:
— Не знаю, как посмотрит президент Тагопингер на это ваше требование, но если он поинтересуется моим мнением, я посоветую согласиться. И знаете, по каким соображениям? Именно по морально-этическим. Не улыбайтесь. Мальчишкой я начинал карьеру на ипподроме, да, я был тогда худее вас. И я-то знаю, какими умными бывают животные…
Перейра взял мясо, положил на заднее сиденье, потом сам ступил на крыло — самолет качнуло.
На другой день тишину подземелья разорвал телефонный звонок. Биолог, который трудился над технической документацией на «новую биосистему», вздрогнул, хотя и ждал этого звонка.
— Вилла Ташшнгера? — послышался в трубке женский голос.
— Пока еще его, — с усмешкой ответил биолог.
— С вами будет говорить президент компании.
И сразу раздался назойливый, как стрекот сверчка, голос Мартеля Таппинтера:
— Алло! Это ты, бандит?
Биолог на мгновение смешался, но тут же ответил в тон: — Я, атаман.
— Слушай-ка, не запросили вы лишку? Тебе известно, сколько мы вогнали в оборудование, реактивы, зарплату, я уже не говорю про амортизацию виллы и прочее…
— До сих пор вы платили за шанс, — спокойно сказал биолог. — А теперь заплатите за предмет, который минимум за полтора года сделает вас самым могущественным человеком в мире.
— Это слова. В соглашении, которое мы подписали, сказано про создание биологической системы или существа, способного самостоятельно находить корм. Са-мо-сто-ятельно. А ваш «гриб», как мне рассказал Перейра, между прочим, требует, чтобы его кормили. Следовательно, формально вы не выполнили своих обязательств.
— Формально, дорогой президент, до окончания темы еще пять лет, и вам придется подождать, пока у нашего гриба вырастут ножки: — И подожду! — взвизгнул Таппингер и бросил трубку.
…Сельва дышала испарениями болота, густыми и гнилостными. Пассат лениво гнал этот тяжелый воздух к заливу, и двум мужчинам, лежащим на прохладном песке у воды, он казался дыханием сытого зверя. Был ранний час. Голодные чайки с пронзительным криком белыми молниями падали в мутную воду.
— Габриель, а Габриель? На черта тебе этот замок? — спросил тот, что потолще, с индейским лицом; он неотрывно смотрел на крутой каменистый берег.
— Во-первых, не только мне, но и тебе. Во-вторых, этот замок мне по душе, и местность прекрасная, — ответил тощий.
— Можно думать, ты всю жизнь проживал только в замках!
— Нет, Сэм, не в замках. Если хочешь знать, я обыкновенный муравей из многоэтажки. Старики мои еле сводили концы с концами, еле наскребли мне на поступление в колледж, ну а дальше я сам подрабатывал. Я, Сэм, вагоны разгружал, канализацию чистил. А однажды с кучей таких же муравьев попал на холодильник скотопромышленной компании. Лифты тащили синие туши на восьмой, девятый, десятый этажи, штабель за штабелем, и на каждой — клеймо компании. А каждый этаж — как улица. И вот я стою однажды среди всего этого мяса — а холодина была градусов пятнадцать ниже нуля, я в ватнике и шапке продрог до костей, — и вдруг я понял, что стою среди трупов. Сэм, они же были такие же теплые и живые, как я, а теперь у них внутри — еще холоднее, чем минус пятнадцать. И в этот самый момент я решил, что дам людям в пищу искусственное существо, безмозглое, ничего не чувствующее, с единственным инстинктом — жрать. А размножаться оно будет вегетативно, как растение или простейшее, а расти — во много раз быстрее дождевика. Полгода я просидел в библиотеке, чтобы убедиться, что замысел мой не миф. А потом отважился выступить.
— Я помню твой доклад, — сказал индеец. — Но, знаешь, слушал я твои страстные речи в защиту зверей, а думал про людей. Я видел нищий индейский городишко, где мясо едят лишь на праздники, видел полуголодных, как я сам, студентов… И тогда уже мне было ясно, чем это кончится: кто-то из богачей-акул еще туже набьет мошну на этом изобретении, — а что твоя идея воплотится в изобретение, я не сомневался… Я не сразу согласился с тобой работать. Но потом подумал: пока какой-нибудь скотопромышленник загребет все себе, пройдет время, ведь ему придется столкнуться с конкуренцией — и люди, пусть только в самом начале, смогут хоть на время наесться досыта. В этом я и нашел разумный компромисс между своими шкурными интересами и общественными. — Он улыбнулся, но не очень весело.
— А помнишь, во время моего доклада в первом ряду сидела…
— Помню, Мариетта. Рыженькая, с экономического. Да?
— Верно. На последнем курсе у нас был роман. Она меня все таскала по своим родичам, все, как один, богачи — а я? Все мое богатство — вот, — Он дотронулся до лба. — Одно лето мы прожили на вилле у ее предка. Не вилла — дворец в джунглях. И никаких дорог, кроме взлетной полосы. Строили из местного розового мрамора, остатки стройматериалов вывозили вертолетами. Папаша гордился дворцом, дочка — папашей. Надо сказать, старик он был компанейский и не трус. Не всякий пойдет охотиться на кайманов. Он и меня с собой брал, я видел его в деле. К тому же он вовсе не из тех денежных мешков, которые ищут деткам пару в своем же кругу. Но не мог же я войти в это семейство, не имея хотя бы жилища, не хуже папашиного. Кем бы я у них считался? Я бы вконец себя там потерял…
— Мечтатель! — усмехнулся индеец. — Но, Габриель, ты не боишься, что если мы выпустим это модернизированное чудище на травку, мы рискуем, что к черту пропадет и сельва, и вообще все?
— Зато у Таппингера больше нет оснований обвинять наев нарушении договора. И потом, если дойдет до испытаний, он и сам увидит, чем это пахнет.
— Будь по-твоему. — Сэм встал и, отряхнув с себя песок, начал одеваться. — Пора идти. Вот-вот они прилетят.
Крутой берег залива плавно переходил в травянистую равнину, справа над нею застыл зеленый вал моря джунглей, над ним частыми брызгами взлетали птицы.
Шлепая подошвами сандалий по бетону взлетной полосы, биологи зашагали к замку. Когда до розовых его башен оставалось с полмили, над океаном показался самолет.
Сутулый старик в черном смокинге шел от самолета, опираясь на трость, рядом с рыхлым Перейрой. Кожа его лица — коричневая, без морщин — напоминала хитиновый панцирь.
При обмене пожатиями Спилмэну, тощему биологу, показалось, что он пожал лапку насекомого, твердую и холодную, и еще — что этой лапке ничего не стоит раздавить его человеческую Президент компании знал цену времени.
— Где вы продемонстрируете вашу биосистему? — осведомился он, окинув равнодушным взглядом биологов в зеленых шортах. Спилмэн заметил, что губы Таппингера при разговоре не шевелились, слова вылетали как бы прямо из горла.
— Здесь, на поле.
— Начинайте.
Сэм сбегал в замок и вернулся с мачете и колбой, на дне которой ворочался шарик величиной с горошину. Таппингер недоверчиво уставился на эти предметы. Сэм вытряхнул шарик на траву, и он сразу выпустил из себя облачко бурого газа.
Через четверть часа шарик вырос до размеров арбуза, а газа стало столько, что всем пришлось стать с наветренной стороны.