Не прошло и полугода, как в стране не осталось ни единой команды высшего класса, синьор. Ну там мелкие клубные команды, конечно, остались, да и мальчишки, как всегда, мяч во дворах гоняли, а большой профессиональный футбол навсегда ушел.
Остался он только в памяти компьютера, а зрителям остались только бесконечные комбинации из характеров игроков, из лучших встреч прошлых лет, из судейских составов, из реакций на игры болельщиков. Вот так, синьор…
Когда этот профессор окончил рассказ, спросил я его, для чего он мне все это рассказал. Тот пожал плечами, хмыкнул и говорит, что нельзя-де целый век на душе камень носить, надо когда-то и поделиться с живым человеком, похвастаться в конце концов. И вы можете себе представить, синьор, как я разозлился на него после тех слов! А что, говорю я ему, если сейчас выйду я на площадь перед стадионом, да крикну народу, что вы его ограбили, лишили последней радости! Что тогда будет с вами, синьор?
Но он только посмеялся надо мной. Кто, говорит, поверит полоумному старикашке — это он обо мне так сказал, синьор.
А вы пробовали, сказал дальше он, отнимать любимую игрушку у ребенка? Или говорить ему, что кукла, с которой он играет много лет, не что иное, как небольшое количество тряпок, пластиков и краски? Попробуйте-ка сказать болельщикам, что весь их распрекрасный футбол — это комбинации импульсов в блоках моего компьютера! Вас живо засадят в сумасшедший дом, если раньше не пристукнут разъяренные поклонники футбола. Да и, в конце концов, у нас тоже достаточно длинные руки.
Вот и вся история, синьор. Как после этого я добрался до дома, не помню. Только на следующий день продал я свой головизор и аннулировал подписку на все спортивные газеты и журналы. Завсегдатаи кафе долго допытывались, что же произошло со мной, только я крепко помнил слова этого профессора и отмалчивался, объясняя перемену своих привычек возрастом.
Теперь вы понимаете, синьор, почему именно вас я выбрал в собеседники? В нашей стране, где ребятишки чуть ли не с пеленок мечтают о футбольной карьере, мой рассказ привел бы меня прямиком в психиатрическую клинику.
Теперь уже совсем все, синьор. Эй, Мария, еще кофе синьору. Не беспокойтесь, синьор, кофе за мой счет, как и весь ужин, вы сегодня у меня в гостях, синьор.
После этого вечера дня три-четыре я в то кафе не ходил.
Я сейчас уже не помню, почему — то ли перевели нас на другой объект, то ли пришлось сменить гостиницу. Но об истории, рассказанной мне старым Педро, помнил. А когда у меня в голове накопилось достаточно много вопросов, решил я их выяснить у хозяина кафе. Но на месте я его уже не застал. Ни его, ни Марии — жены Педро. На все вопросы новый хозяин кафе отвечал весьма неохотно. Сказал, что купил на днях кафе через банк, а прежнего хозяина знать не знает. Посреди зала уже громыхал и гремел головизор, а игроки норовили влезть бутсой в чашку с кофе или залепить мячом по столику.
Какой-то оборванец догнал меня, когда я уже выходил из зала, и шепотом, поминутно озираясь, сообщил, что старого Педро на днях увезли. «Это была полиция, синьор, они приехали на большом электро, взяли и старика, и его жену».
Через неделю истекал срок моей командировки. Уже на аэродроме, проходя через турникет при выходе на летное поле, я обратил внимание на стоящего возле вертушки человека в светлом костюме и широкой шляпе. Наклонившись ко мне, он сказал: — Забудьте про старого Педро, синьор. Это был обычный выживший из ума старикашка, которого в конце концов увезли в психиатрическую клинику. Я не хотел бы, чтобы у вас осталось превратное представление о нашей гостеприимной стране, синьор.
Он посмотрел на меня и затерялся в толпе. А через двенадцать часов я был уже дома, в своем любимом Днепропетровске.
Вот такая произошла со мной история в одной латиноамериканской стране. А насколько она футбольная, судите сами.
АНДРЕИ СУЛЬДИНКУДА ЛЕТАЕТ МАХОЛЕТ
— Опять ты на ночь глядя, — запричитала Натали. Она проснулась и встала с кровати ради того, чтобы проводить меня до двери. Это тоже своеобразный ритуал. Натали немного суеверна: думает, что если она меня проводила, то со мной ничего не случится. Впрочем, за время нашего совместного житья, а это все-таки полгода, я действительно ни разу не попадался. Тьфу, тьфу, тьфу…
— Работа у меня такая, — пытаюсь оправдаться я. Сценка уже стала традиционной.
— Какая, к черту, работа может быть ночью в фирме по разработке игрушек? — Натали обычно не ругается, но в такой день ей можно все. — Этого я не пойму, хоть убей. Если ты кого себе завел, так и скажи. И не надо меня обманывать. Лучше я уйду.
Натали всегда так говорит. Грозится, но никуда она не уйдет.
Я твердо знаю, что она меня любит. И она тоже хорошо знает, что никого я себе не завел, что я очень и очень ее люблю. Но Натали никак не может понять, зачем я, директор довольно известной фирмы по разработке игрушек, раз в месяц с завидной регулярностью уезжаю на всю ночь неизвестно куда.
— Надо, — говорю я.
Натали верит, что надо, но понять не может.
Я целую ее на прощание, и она возвращается в спальню. И я знаю, что она ляжет в кровать, но не заснет до утра. Будет ждать меня. Будет молить бога, чтобы со мной ничего не случилось.
В эти ночи я не пользуюсь геликоптером — его мотор слишком громок для заснувшего города. Для таких ежемесячных поездок я построил интересную штучку — махолет. Его конструкция как-то попалась мне в одном старинном журнале. И я заразился этой идеей, простой, кстати. А какая это полезная вещь!
Еще бы: тихо, беззвучно, как большая черная птица, я улетаю от дома. Никакого мотора. Только сила моих рук и ног.
Маршрут у меня давно проложен. Сразу поднимаюсь на высоту в полкилометра и над самыми крышами домов выскальзываю из города. Выше подниматься нельзя, хотя сил такой полет отнимет меньше. Но на большой высоте полиция сразу обнаружит меня своими локаторами. А с полицией шутки плохи.
Вернее, не так уж и плохо: я — известный изобретатель, и у меня могут быть свои, неведомые обычным людям чудачества.
Но… из города ночью уходить непросто, узнают конкуренты, поползут слухи, и тогда мне будет худо.
Я поднимаюсь на крышу своего дома, собираю махолет. Это дело двух минут при известной сноровке, а она у меня есть. Прислушиваюсь. Все кругом тихо. Тогда сажусь на сиденье пилота и медленно, но с каждым мгновением все быстрее начинаю вращать педали.
Пропеллер махолета зашелестел, словно ветер в вентиляторе, и машина стала подниматься в воздух.
Куда я лечу? За эту тайну поплатился жизнью мой старший брат. Перед смертью, вернее, за день до смерти он успел открыть ее мне. Может, чувствовал, что скоро погибнет…
Брат явно встал кому-то поперек дороги, его успехи не всех радовали. И со мной, видимо, так будет: случайная авария геликоптера, обгорелые останки, которые и признать-то можно лишь по генетическому личному знаку. И кажется, что и меня обкладывают потихоньку флажками, как при охоте на волков. Таких зверей давно нет, но я слышал, что их ловили красными флажками… Правда, до реальных угроз пока не доходило. Но это ведь один шаг. Коротенький шаг.
И что-то все-таки просачивается. За последний год полиция два раза меня останавливала.
В первый раз перед полетом вышел на всякий случай на улицу проверить: нет ли кого? И наткнулся на патруль. А что ему здесь делать? Район спокойный. Так что в ту ночь не летал. И во второй раз, когда приземлился на свою крышу и только успел разобрать махолет, как они прикатили. Значит, следят? Или случайное совпадение? Но на всякий случай решил результаты второго полета не использовать, тем более что тогда ничего особенного не было.
Но сегодня позвонил старик и намекнул, что есть что-то интересное. Пошел на риск старикан, правда, звонил из автомата, он конспирацию знает, но все же… может, мои разговоры уже прослушивают? Хотя вряд ли. Мне бы сказал об этом секретарь, не зря же я плачу ему деньги. А в плане электроники он дока.
…С высоты птичьего полета город очень красив в праздники: огни, иллюминация. Но сегодня обычная ночь обычной рабочей недели, и всюду — затемнение. Экономия энергии, черт бы ее драл. И если не знать маршрут, то очень запросто можно заблудиться среди небоскребов или даже врезаться в крышу какого-нибудь здания. Но я маршрут знаю.
Мой путь лежит на север, за город, где раскинула свои владения городская свалка. Она там располагается уже давно. С тех самых пор, когда город перестал расти вширь, а только вверх устремил свои этажи. И разве могли когда-нибудь коммунальники предполагать, что со временем свалка так разрастется и станет занимать площадь не меньше самого города? Но городу, в котором живет двадцать миллионов человек, надо куда-то девать ежедневно сотни тонн хлама и отбросов. На свалке их частично уничтожали, сжигали, прессовали, закапывали… Остальное же вырастало в гору, в гигантский памятник неразумности.
А что оставалось делать? Ведь до принятия экологической реформы дела оставляли желать много лучшего. Сколько всякой химической дряни утекло в реки и океаны? Сколько было отравлено воздуха смогом и газами, выбросами промышленных предприятий? Хорошо, хоть наше правительство не дало нам тогда захлебнуться в собственном хламе. Были приняты срочные меры: всюду понастроили системы очистных сооружений. Выросли, как грибы после дождя, заводы по производству кислорода, фабрики свежего воздуха, фильтр-комбинаты… Они не дали погибнуть человечеству, доведя качество атмосферы до чистоты.
Брат мой посвятил меня в тайну познания и изобретательства. Он сказал мне, что там, на свалке, работает сторожем некий Мечтатель. Сторож держит нити Прошлого и Будущего, и он знает, что из Будущего уходит в Прошлое, а что из Прошлого возвращается в Будущее. Мы с братом были очень похожи, и старик принял меня в первый раз вполне доброжелательно. Но он взял с меня клятву, что я не выдам тайну никому. И я держу свое слово — даже Натали не знает, куда я исчезаю по ночам.