ку никакого внимания — это была очень старая модель с притупленным слухом и зрением. Генка постоял и потихоньку вышел во двор, радуясь предоставленной ему свободе: еще ни один кибер не оставлял его одного, непременно увязывался следом.
Щелкала в кустах какая-то птица, пахло спелыми яблоками, над головой синело высокое небо. Чтобы быть поближе к небу, Генка решил взобраться на старую яблоню с раскидистыми ветками.
Он вообразил себя скалолазом, покоряющим неприступную вершину, цепляясь за ветки, карабкался по стволу выше и выше, ветки яблони становились все тоньше, одна из них дрогнула под ногами, сухо треснула, и покоритель вершин стремглав полетел на землю.
Падая, Генка зацепился рубашкой за сук, рубашка лопнула, но спасла Генку от худшей доли. Генка шлепнулся на вскопанную землю, вскочил на ноги и со страхом смотрел на темную струйку крови, сочившуюся из разбитой коленки.
— Кибер!.. Нянька!.. — истошно закричал Генка. Он с надеждой глядел на дом, откуда должна была выбежать приставленная к нему кибернетическая бабка. Но нянька старой модели оказалась глуховатой — Генке пришлось долго надсаживать глотку, прежде чем бабка услышала его.
— Коленка!.. Больно!.. — размазывая слезы, жаловался мальчик подошедшей бабушке. Он ждал, сейчас нянька откроет у себя на боку потайную дверцу и нажмет кнопку вызова «Скорой помощи» — так поступали все киберы, даже крокодил Тошка, когда Генка нечаянно загнал в палец занозу и захныкал. Но нянька этой модели вела себя непонятно — напрасно Генка, пытаясь показать всю серьезность своего положения, размазывал по лицу слезы и громко плакал, его опекунша не спешила подавать сигнал.
— Ну чего ревешь, как бычок!.. Большой уже… Сейчас я тебя полечу, полегчает.
Нянька сорвала с земли листок, послюнявила и приложила к разбитой Генкиной коленке. Листок был прохладный — боль уменьшилась наполовину, Генка перестал плакать и дал няньке вытереть у себя под носом сухим передником. Бабушка взяла Генку за руку, и они пошли туда, где за кустами малинника кончался сад и начиналось поле. Здесь сладко пахли цветы и травы, гудели пчелы — от яркого солнца и пряного ветра кружило голову. Бабушка ходила по полю, рвала стебельки и говорила Генке певучим голосом:
— Это, гляди, детка, шалфей — горлышко когда застудишь, помогает, это змеиная травка от золотухи, а это заячьи ягоды от лома глаз и от слабости в ногах первейшее средство…
Потом они сидели вдвоем на берегу мелководной речушки, Генка положил голову бабушке на колени и устало закрыл глаза.
— Поспи, поспи, внучек, а я сказку скажу, — говорила бабушка, гладя Генку теплой мягкой рукой.
— А что такое сказка, бабушка? — Генка поднял голову и снизу вверх посмотрел на няньку.
— Сказка?… Сказка — это когда все хорошо кончается, — ответила бабушка. — Слушай, я буду сказывать, а ты слушай… «В некотором царстве, в тридевятом государстве жили-были старик со старухой, и было у них три молодца-сына, один краше другого…» Голос у бабушки ласковый и певучий, будто ручей журчит, убаюкивает Генку, хорошо Генке, уютно устроился на коленях, слушал сказку и незаметно уснул.
Проснулся он в своей постельке, увидел над собой улыбавшееся мамино лицо, сладко потянулся и спросил:
— А где бабушка?…
— Какая бабушка? — озабоченно сказала мама и потрогала Генкин лоб.
— Хочу бабушку, которая умеет рассказывать сказки, — захныкал Генка.
— Что ты, мальчик!.. Какие сказки?… Сказки — это антинаучный вымысел. Придет кибер, лучше поиграй с ним в викторину.
— Не хочу викторину!.. Не хочу кибера!.. Хочу бабушку! — упорствовал Генка и колотил кулаком по подушке.
Не терпевший Генкиных слез папа вызвал по видеофону дежурную из бюро добрых услуг.
— Что вы нам присылали?… Ребенок просит какую-то бабушку. Нельзя ли снова направить к нам эту модель?
Девушка из зала вежливо улыбнулась, обратилась к компьютеру и пожала плечами.
— В нашем реестре кибер по кличке Бабушка не значится. Может быть, в порядке исключения вам прислали списанный экземпляр?
— Одну минутку, — вмешался в разговор знакомый начальник бюро. Он оставил свое место за пультом и вышел вперед. — Вы понимаете, девиз нашего бюро — ни одного отказа клиенту. Ваша заявка пришла с опозданием — киберы были разобраны. Пришлось обратиться за помощью… Сейчас я вас соединю.
Начальник бюро добрых услуг и девушка исчезли, вместо просторного зала выплыла маленькая, слабо освещенная комнатка.
В глубине ее, в кресле-качалке, сидела старушка.
— Бабушка!.. Бабушка!.. Это я, Генка! — закричал мальчик. — Ты придешь ко мне рассказывать сказки?
Морщинистое старушкино лицо расплылось в доброй улыбке.
— Приду, приду, милый!.. Вот только поясницу отпустит — приду, расскажу сказку.
ВАДИМ ЕВЕНТОВГОЛОСА ЗЕМЛИ
— Ну и земля!.. Как камень! — Виктор отшвырнул кирку и вылез из траншеи. Его загорелое до черноты тело лоснилось от пота. — Может, довольно? — Виктор, отдуваясь, подошел к Алферову, возившемуся около машины с громоздкими индикаторами. Алферов критически оглядел канаву, взял горсть сухой рассыпавшейся почвы.
Земля потрескалась от зноя. Не умолкая стрекотали кузнечики, пересвистывались застывшие в сторожевой стойке суслики. В раскаленной синеве над степью кружил коршун.
— Аркозовый песчаник, хорошо держит звук. — Алферов задумчиво пожевал губами и махнул мне рукой: — Ладно, иди включай.
Над ухом зудел вентилятор, но и он был бессилен ослабить духоту в тесной будке машины. Три года мы жили этим прибором, чьи дышащие жаром блоки делали тесной кабину вездехода. Давнишняя идея шефа лаборатории акустики Алферова вылилась наконец в сложнейшую электронную схему. Из области сумасшедших гипотез она перекочевала в область практического применения. Сто лет назад Эдисон, заставив иглу огибать микрорельеф бороздки на обернутом фольгой валике фонографа, сумел воспроизвести искусственно законсервированный звук. С тех пор звук стал принадлежностью культуры, такой же, как и изобретенная тысячелетиями ранее письменность. Звуки же, раздававшиеся на земле прежде, казалось, были потеряны для человечества навсегда. Алферов пытался доказать, что это не так. Некоторые минералы гранитогнейсовых и песчаных пород могут хранить в себе информацию о давно умолкших звуках.
Алферову удалось обнаружить явление, названное им «заторможенным пьезоэффектом». Рожденный в лаборатории прибор — реставратор звуков РЗ-1 — использовал это явление, заставив заговорить камни уже не в переносном, а в буквальном смысле слова.
Колеся по стране на вездеходе, мы собрали богатую коллекцию «ископаемых» звуков. У подножия гор, на берегах озер и рек, на лесных полянах и в степи — везде, где на поверхность выходили нужные нам породы, записывали мы сигналы былых геологических событий: гул древних землетрясений и извержений потухших вулканов, громовые раскаты доисторических гроз и грохот прибоя давно исчезнувших морей. Наша уникальная коллекция могла служить великолепным дополнением к геологической истории планеты.
Набрав обороты, тонко, по-комариному, пел умформер. Разомлевшие от жары Виктор и Алферов вернулись в кабину. Они уселись позади меня и приготовились слушать голоса Земли. Я включил магнитную запись и начал медленно вращать верньер настройки. Из динамика неслись загадочные щелчки, потрескивания, тихие шорохи — привычный шумовой фон, записанный на небольшой глубине.
— Кажется, ничего интересного, — заметил я. — Обычная шумовая картинка.
— Попробуй, прогони еще разок, — задев меня плечом, произнес за моей спиной Алферов.
Я довел верньер до упора и стал передвигать настройку в сторону уменьшения частот. Из динамика снова доносились уже знакомые звуки. Я с тоской подумал о том, что придется опять сворачиваться, пускаться в путь и колесить по степи в поисках другого, более удачливого места.
Вдруг в динамике послышался необычный дробный звук, напоминавший тарахтенье швейной машины. Я добавил громкость, теперь можно было отчетливо разобрать торопливую частую дробь пулеметной очереди.
— Тяжелый станковый! — Виктор подался вперед и дышал мне в затылок. Все превратились в слух, пораженные неожиданным звуковым эффектом, который преподнес нам аркозовый песчаник.
Пулемет захлебнулся и умолк, где-то рядом запаленный сорванный голос прокричал: «Танки!..» Снова застрочил пулемет, захлопали винтовочные выстрелы, сквозь пальбу донесся рев моторов, раздались глухие разрывы гранат.
Я обернулся — увидел застывшие лица моих товарищей. Алферов вцепился пальцами в край стола, в потемневших глазах Виктора я прочел готовность броситься туда, в гущу полыхавшего боя. Грохот разрывов стал удаляться, бой переместился куда-то в сторону. В наступившей неверной тишине мы услышали чей-то стон и слабый прерывающийся голос: «Пить, братцы!.. Пить…» Это было как удар грома. Я увидел, как побледнело загорелое лицо Виктора. Взгляды наши невольно остановились на графине, полном прозрачной ключевой воды. Стало трудно дышать, я до боли прикусил губу.
«Сейчас, сейчас, милый!.. Потерпи чуток», — кто-то шумно, жарко дышал, тонкий девичий голосок успокаивал бойца — слышно было, как булькает из фляги вода.
Затем раздался оглушительный взрыв, лязгнули гусеницы — и все смолкло.
…Мы долго сидели, не в силах произнести ни слова. Сколько ни довелось нам слышать звуков грозных земных катаклизмов — землетрясений и извержений вулканов, падений метеоритов и горных обвалов, — ничто не поразило так наше воображение, как эти живые голоса, прорвавшиеся к нам сквозь разрывы давно отполыхавшего боя.
Мы вышли из машины. Алферов достал из ящика колышек антенной оттяжки. Мы вбили колышек рядом с траншеей и укрепили сверху вырезанную из жести пятиконечную звезду.
ВЛАДИСЛАВ КСИОНЖЕКЗВЕРУШКА ДЛЯ МАЛЫША
— Папа, папа приехал! — закричал Малыш и побежал навстречу молодому мужчине, вылезавшему из байдарки. Маринка поправила волосы и вышла из летней кухни. На Маринке было легкое летнее платье без украшений. Лишь на руке сверкал браслетик с устройством против мух.