е, чем людей, она есть и на земле, и под землей, и в воде, и в воздухе, под крышами и на крышах; куда ни глянь – всюду она смотрит на тебя, подмигивает тебе, ее надо лишь ухватить!
Мистер Иозифек просто лопался от гордости, а я лишь покорно ждал, когда он, наконец, вспомнит обо мне и даст мне какой-нибудь совет.
– Я рад, маэстро, – сказал я, – что на свете так много работы, что ее больше, чем надо людям, и что вы мне предоставите возможность выбора. .
– Вы играете в шахматы?
– Нет. .
– Почему?
– Не умею...
– Это не имеет значения. Достаточно позаниматься год, из вас сделают среднего шахматиста, и вы станете учить новичков.
Он также сказал, что игра в шахматы – это основы человеческого интеллектуального развития, гигиена мозга. Я
ему ответил, что от квадратиков у меня рябит в глазах, особенно когда они идут сплошняком, и что на меня благотворно действуют лишь кружочки...
– А что, если наняться к какому-нибудь писателю? У
больших людей – большие дома. Около них всегда вертится десятка два учеников, и всем находится дело – переписывать, стенографировать, печатать на машинке, считывать, учиться писать или следить за библиотекой, рвать сорняки...
– Вы это серьезно, маэстро?
– А почему бы и нет? Знаменитому Аркаду Виндишу нужен мажордом.
– Мальчиком на побегушках я не стану. Покорно благодарю.
Я испугался, что маэстро обозлился на меня, но он и бровью не повел. Демонстрировать свои возможности он стал скорее всего от гордости, открывая козыри, которых у него были полны руки.
– У вас есть фантазия?
– В какой степени?
– В такой, чтобы ее хватило для придумывания новых красивых имен для детей, цветов, только что родившихся животных, – нужны свежие, более благозвучные фамилии, интересные имена. .
– Это не для меня, пан Иозифек.
– А как насчет сострадания? Посещать покинутых женщин, утешать их, беседовать с ними и, главное, давать им возможность выговориться, почитать им роман с продолжением и...
– Насколько я знаю, шеф, для покинутых женщин и вдов построены мраморные дворцы, там у них чего только нет, и утешители тоже. .
– И все же есть много одиночек, которые остаются дома по каким-то непонятным причинам.
– Но это же настоящие ведьмы!
– Облагораживает и переписка с теми, кто несчастен.
Надо найти путь к их сердцам, исповедать их и потом написать им счастливые письма от имени тех, кто их позабыл...
– Я сам нуждаюсь в таком милосердном письме, маэстро..
Он махнул рукой, но ничего не сказал. Затем взял картотеку – длинную шкатулку с картонными карточками – и прошелся по ним, как по клавиатуре, будто проветривал их. На одной из карточек его взгляд задержался, и он прочитал:
– Создатель возможностей, комбинатор неожиданностей, инициатор событий, глашатай идей. Здесь есть инструкция – как это делается. .
Он уже открыто издевался надо мной. Иозифек все время пытался опутать меня шелковыми нитями, но я бесцеремонно рвал их:
– Какой из меня инициатор, создатель, глашатай, комбинатор? Еще провозгласить номер рейса отходящего поезда или спровоцировать моралиста – на это я способен.
Мне бы чего-нибудь попроще, пан шеф. .
– И чтобы при этом не нужно было бы много думать, не так ли? Но я хочу, чтобы вы мыслили во время работы!
Не бойтесь этого! Кстати, разве уже не стерлась грань между трудом физическим и умственным? Воспряньте духом! Не хотите же вы, чтобы я послал вас в замок Хараштепин!
– А что там надо делать? – спросил я на всякий случай.
– Людей пугать – если вам действительно не хочется заняться чем-нибудь более полезным. Кстати, должен же кто-то этим заниматься. Туристы хотят слышать стоны и скрип зубов из пыточных камер и видеть хромого епископа с кровавым посохом.
– Нет, только не это! Уехать из столицы в такую дыру
– это не для меня! Я прошу вас подыскать что-нибудь здесь, в Праге!
Мистер Иозифек снова перетасовал картотеку, задержавшись на букве М.
– А как насчет муравьев?
– Что такое?
– Ну, сторожить муравьев, чтобы они не разбежались...
– С этим я наверняка не справлюсь.
– Они живут в стеклянной колбе под наблюдением знаменитого мирмеколога Маркупа. Вы будете их кормить, купать, наблюдать за ними, описывать их поведение.
Маркуп ежедневно выпускает одного муравья. Вам нужно будет следить, куда он направится. . Таким образом, вы примете участие в научном эксперименте, и Маркуп согласен опубликовать ваше имя среди тех, кто помогал ему в исследованиях. .
– А что, если этот муравей засветло не вернется домой? Если он заблудится? Я что, должен ночью с фонариком гоняться за ним?
– Не знаю. Все это вам скажет профессор. И – хватит!
Я видел по его глазам, что капля переполнила чашу его терпения. Я быстро сказал, что согласен, и удалился.
Так я стал муравьиным сторожем у господина профессора. И почему именно я сподобился получить такую работу – самую идиотскую из всех, какие когда-либо существовали! И такую ответственную!
С утра до вечера я сидел во дворе и глядел во все глаза, так что из них текли слезы. И все-таки двух муравьев я недосчитался. Один обварился, когда я мыл стеклянную колбу с муравьями, стараясь при этом внимательно следить за тем, что они делают и как копошатся. А второй куда-то забежал и, бесцельно побродяжничав три дня, потерялся в траве.
Я поймал другого, но это была роковая ошибка! Старик это сразу понял – он ведь всех их знает наперечет, – и его чуть было не хватил удар! А на моей совести оказалось черное пятно. Разочарованный, я покинул профессора. И теперь снова брожу в поисках работы и боюсь, что это у меня на лбу написано. Мне кажется, что я скособочился и под рубашкой меня все время щекочет бегающий муравей. Но к мистеру Иозифеку я больше не пойду.
Лучше уж вернусь к этим проклятым муравьям!
Йозеф Несвадба
Мозг Эйнштейна
– Положение чрезвычайно серьезное, – заканчивая свое выступление, говорил академик Кожевкин. – За несколько предыдущих поколений техника освободила человечество от тяжелого труда, голода и войн, открыла ему путь в космос. Я еще помню времена, когда для технических институтов отбирали только лучших из лучших, когда изучение техники было мечтой каждого молодого человека. А теперь? Молодежь теряет интерес к нашей науке, ее перестали привлекать физика, математика, химия. У
нас в Алма-Ате все меньше и меньше молодых людей поступает в технические учебные заведения. Возникает угроза, что через несколько лет нам придется ограничить количество исследуемых научно-технических проблем и сократить число институтов. Такое положение недопустимо. Машины не могут работать сами, заботиться о человечестве без наблюдения человека. Необходимо принять энергичные меры!
Мы похлопали академику, и он сел.
– У нас в Торонто дело обстоит, пожалуй, еще хуже, –
сообщил профессор Кларк Смит-Джонс. – Мы вынуждены были закрыть отделение, занимавшееся некоторыми узкоспециальными вопросами пространства и сущности элементарных частиц. А между тем на лекциях о взглядах Гете или Гердера на искусство в аудиториях не хватает мест, и нашему профессору эстетики пришлось перейти в спортивный зал, хотя при организации университета мы чуть не забыли учредить эту кафедру. Но хуже всего то, что мы не можем понять, чем вызван такой поворот. Может быть, это извечное стремление молодежи восстать против отцов и делать все по-своему? Или некий бессознательный протест (при этих словах академик Кожевкин улыбнулся) против цифр как символов порядка, а также против авторитета родителей? Наши психологи давно, но, к сожалению, безуспешно занимаются этой проблемой.
Мы снова похлопали, и профессор вернулся на свое место. Воцарилась недоуменная тишина. Никто не хотел выступать. Боялись. А между тем причины этих явлений давно ясны. Я попросила слова.
– Не будем обманывать самих себя, – приступила я прямо к делу. – Мы зашли в тупик. Технические дисциплины в конце девятнадцатого века подчинили и заслонили все остальные науки, дали человеку возможность посвятить себя действительно весьма важным задачам. Все это мы отлично знаем. Но основных проблем люди не решили.
Они по-прежнему спрашивают, что такое жизнь и зачем они живут, мы до сих пор не знаем, как возникла Вселенная, не можем постигнуть открытое Эйнштейном четвертое измерение или вечность существования материи. Когда мы задаем эти вопросы нашим кибернетическим машинам, они отказываются отвечать на том основании, что вопросы эти якобы ненаучные, неправильно поставленные, слишком личные и частные, слишком человеческие.
Но из этого вовсе не следует, что они утратили свое значение для каждого из нас. У Джонса и Кожевкина самые совершенные лаборатории, искусственный мозг за три секунды справляется там с задачами, для решения которых виднейшим математикам понадобилась бы целая жизнь.
Но машины имеют дело только с теми задачами, которые ставят перед ними люди. Таким образом, мы очутились в заколдованном кругу. Физика превращается в прикладную науку, все очевиднее ее зависимость от философии в такой же мере, в какой вязание кружев зависит от живописи.
Именно поэтому мы теряем молодежь. Создаем машины, умеющие отлично стирать, варить, оперировать или летать в космос, точно так же как в прошлых столетиях наши предки создавали автоматических пианистов или искусственных медведей и показывали их в цирке. Мыслящие люди считали это игрушками, а тех, кто их придумывал, называли шарлатанами. Нам грозит такая же участь.
Мне не аплодировали: очевидно, выступление было несколько преждевременным, Джонс хмурился. Остальные коллеги переговаривались вполголоса. Шум в зале постепенно нарастал.
– Вам не нравятся мои механизмы? – вскочил Джонс. –
А ведь они так же, как искусственный мозг, созданный академиком Кожевкиным, – тут он поклонился академику,
– самые совершенные на свете. Ни у кого из присутствующих нет такого мозга. Даже у вас, уважаемая коллега!