Итак, фронт приблизился к нашим пещерам. Тогда я, конечно, не знал, что фашисты подвезли тяжелую артиллерию и готовились обстрелять Сантильяне дель Маре.
Защитники города хотели обойти их и атаковать, пройдя подземным ходом. Оказалось, что все проводники – анархисты и прекрасно знают окрестности.
Один особенно горячий парень решил пробраться в тыл фашистов через мою пещеру, где он в детстве играл.
Фашисты узнали о планах республиканцев, послали сюда свой авангард, и им пришлось вести бой под землей. Главные силы обеих сторон встретились в большой пещере, так очаровавшей меня фиолетовыми красками. Перестрелка продолжалась около пяти часов.
Обе стороны понесли большие потери, потому что стреляли в темноте, гранаты швыряли вслепую, и сражавшиеся пострадали от обломков дробившейся скалы больше, чем от выстрелов. Многих засыпало. Среди них и моего старика, который все не хотел умирать. Его придавила огромная глыба, украшенная его собственными рисунками. Я наблюдал бой из небольшого углубления в скале, лежа на животе и вспоминая сцену, разыгравшуюся некогда в Гималаях, – охотничий танец снежных людей, странные ритмичные удары старика по стене, нисколько не напоминавшие лай пулеметов, радостный возглас Гелены – клич свободы, столь не походивший на стоны раненых и умирающих под землей.
В конце концов фашистов вытеснили. Им пришлось отступить, потому что республиканцы по другому ходу проникли в тыл марокканских батарей и перебили там всю прислугу. Атака на Сантильяне дель Маре была отражена.
Вся провинция ликовала.
Вместе с остальными ранеными меня отнесли в военный госпиталь. Думали, что я английский поэт, который,
как гласила молва, сражается в одних рядах с анархистами. Моего старика они похоронили со своими убитыми.
Обращались со мной вежливо, даже после того, как я им представился. Лечили меня в анархистских казармах и потому называли просто господин Эсдейл, но в остальном относились ко мне внимательно. .
Я слышал, что впоследствии весь этот отряд погиб под
Барселоной. Это были мужественные люди, и я с удовольствием вспоминаю о них. Но, конечно, они не подозревали, что все попытки добиться чего-нибудь разумным путем тщетны. Я не понимал ни сущности их борьбы, ни задач испанской республики. Но одно было мне ясно. Разумные люди доказывают здесь свою правоту странными средствами – оружием. Фронт не место для поисков доисторического счастья.
Мне пришлось вернуться в Лондон. Своему кузену я доставил много хлопот, так как сообщение с Англией было уже прервано, и он вынужден был послать за мной специальный самолет.
К счастью, через несколько дней ко мне пришел торговец и предложил искусно изготовленные вами статуэтки, заявив, что это вторая вьестоницкая Венера, марквартицкий бизон и микуловский носорог.
Я сразу понял, что это подделка, но для меня было ясно, что в Моравии, по-видимому, возможны такие же бесценные находки, как в Испании, и здесь, в относительно спокойной обстановке, мы сможем спуститься под землю и раскрыть тайны, которые пещеры до сих пор никому не выдавали.
ЧЕТВЕРТАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ
– Я женат, – сказал я лорду, – хочу иметь детей. А чужих ребят учу уму-разуму. Я учитель, господин Эсдейл, и вы вряд ли могли бы найти кого-нибудь менее подходящего для отрицания разума. Я привык спорить со здешним священником. Верю, что мы живем в великое время, скоро у нас будет изобилие товаров для всех, люди полетят в космос, научатся гораздо лучше использовать землю и будут счастливы, но только потому, что доверяют своему разуму.
– Не будут они счастливы.
– Счастье у них будет не таким, как у доисторических охотников. Они не будут пить свежую кровь.
– Они не будут любить.
– Любить будут, но по-иному. Нет, господин Эсдейл, я сторонник нашей цивилизации. Она мне нравится. И я ни в коем случае не променяю ее на медленную смерть в пещере, даже если бы ее стены были расписаны Рембрандтом.
– Значит, вам нравится существующее общество?
– У меня никогда не было фабрик, и я не играл на бирже. Всю жизнь был беден.
– Но это вам не поможет, когда и до ваших мест докатится канонада, раздавшаяся в Сантильяне дель Маре. Я
видел, как в Вене они маршировали в коричневых рубашках и высоких сапогах. Они придут и сюда. Неужели вы станете утверждать, что они тоже продукт разума? А ведь они все же часть цивилизации, которая вам так нравится.
Ваши друзья были разумнее.
– Какие?
– Те, что остались в пещерах.
– Тонда и Мирек вовсе не остались в пещерах, дорогой лорд. Оба они были страстными футболистами, играли в сборной Микулова, и я в жизни не видел, чтобы ктонибудь из них рисовал. Они лучше меня объяснили бы вам, в чем ошибки нашей цивилизации. Не зря эти ребята работали на фабрике моего тестя. Нам не хватает разумного ведения хозяйства, мы страдаем от недостатка, а не от избытка разума. Кризисы, фашизм и все прочие безобразия могли возникнуть потому, что люди поступают подобно вам. Отрекаются от разума, хотят на полном ходу выскочить из мчащегося автомобиля. Это самоубийство.
Тонда и Мирек лучше доказали бы вам все. Они спустились в пещеры не для развлечения, их заставила бедность.
Надеялись продать кому-нибудь свои находки.
– Скоро мы с ними встретимся...
– Вы пьяны, лорд!
Оскорбленный, он встал и распахнул передо мной дверь.
– Вы не способны на возвышенные чувства, приятель.
Он покачивался, стоя в дверях, и казалось, вот-вот упадет.
– Извините. Может, вы и не пьяны, но вам следовало бы заказать себе кофе.
Он выгнал меня. Впрочем, никто не стал бы для него варить кофе. Было около трех часов ночи, в гостинице все спали.
Возвращаясь домой, я услышал пение первых петухов.
«Что ему, собственно, нравилось? – думал я. – Апатия или счастье? В чем суть этих понятий? Странно, почему теперь все жаждут возврата к природе? В те времена, когда я преподавал в Железном Броде, я знавал нескольких спиритов. Честное слово, они рассуждали разумнее, чем этот лорд. Их россказни выглядели более правдоподобными.
Телепатию и всю эту ерунду наверняка когда-нибудь объяснят так же, как электричество, если только телепатия вообще существует. Но что она имеет общего с искусством? Мои ученики отлично могут изложить содержание стихотворения или описать картину, которую видели на выставке, и для этого им не надо проводить целые дни под землей в одиночестве и мрачных размышлениях. .»
Вся деревня была погружена во мрак, только в нашем доме все еще горел свет. Жабка сидел с моей женой у стола над грудой бумаг. Они подсчитывали всю ночь, что надо купить и как лучше поместить полученные деньги.
– Сколько? – в один голос спросили они, как только я закрыл за собой дверь.
– Сколько он предлагает?
– Ничего. – Я тяжело опустился на стул и отпил глоток холодного черного кофе прямо из кофейника. – Ни гроша.
Догадался, что это подделка.
– Каким образом? – изумился тесть.
– А зачем же он тогда приехал? – спросила жена. Она умнее отца. – Это он мог написать в письме. Что ему здесь надо?
Я не хотел им ничего рассказывать, знал, что это за семейка, но они упорно настаивали, да и могли подумать, что я совершаю какую-то сделку втихомолку.
– Он хочет отправиться в здешние пещеры.
– Один? – ужаснулись они, так как отлично знали, насколько это опасно.
– Нет, дорогие родственнички. Хотел отправиться вместе со мной. Я говорю это в прошедшем времени, потому что категорически отверг это предложение. Свари мне крепкого горячего кофе и пойдем спать. У меня от всего уже голова пошла кругом.
– Но он, конечно, немало предложил тебе за это? –
спросил тесть.
– Я не собираюсь продавать свою жизнь, папенька, так что даже не торговался.
– Трус! – как ужаленный, подскочил он. – Сколько раз я рисковал жизнью ради семьи. Спроси ее...
– Я знаю. Делали шоколад из отрубей. За это можно было самое большее сесть в тюрьму. За это у нас, к сожалению, не вешают. А меня вы посылаете в подземные пещеры. Видели вы когда-нибудь Мацоху? Такая же пещера может оказаться у нас под землей. А может, еще глубже.
Если мне выбирать способ самоубийства, так лучше прыгнуть в Мацоху, там хотя бы все видно.
Жабка разволновался, показывал мне свои расчеты, говорил, как можно было бы расширить производство, как он хотел сделать меня своим заместителем, – я делал бы эскизы ко всем его рекламным плакатам, поскольку умею рисовать, – как он собирался выпускать шоколадные фигурки вьестоницкой Венеры, какой это был бы боевик, злился, уговаривал меня, предлагал найти для лорда проводника, но я только крутил головой.
– Я этого на свою совесть брать не хочу. Пусть его сиятельство сам на этом обожжется. Хватит с меня ваших подделок.
– Моих подделок?! – обиделся тесть и даже побагровел. – Разве я вырезал этого дурацкого носорога, хотя каждый ребенок знает, что у Микулова никто никогда не видел носорогов? Будь это моя работа, никому бы ничего в голову не пришло, потому что я привык все делать как следует, добросовестно. Даже подделки. А ты халтурил. И
всю жизнь свою испоганишь. Если у девчонки есть голова на плечах, она с тобой завтра же расстанется!
Он выбежал из комнаты, словно за ним гнались. Даже дверь забыл за собой закрыть. Я люблю свою жену и особенно восхищаюсь ее ногами. У нее идеальная фигура. Но она ужасная пуританка, не знаю даже почему. В ту ночь она встретила меня поцелуями, которые меня особенно возбуждают. Никогда еще я ее так не любил...
А потом, распустив волосы, она взяла будильник и деловито спросила:
– В котором часу разбудить тебя? Когда вы выходите?
Я едва не разрыдался тут же в постели. Уже светало, из сада доносилось пение птиц, они всегда заливаются перед восходом солнца. Поклоняются ли снежные люди солнцу, как божеству, если уж они так близки к природе?
– Незачем меня будить. – Я поднялся, покачиваясь. –
Уйду сейчас.
Она не удерживала меня, не отговаривала. Предложила кофе.