– Нет. Определенно нет.
– А его голос?
– Тоже нет.
– Часто вам задают подобные вопросы?
– Иногда, майор, время от времени.
– Шмидт и раньше спрашивал вас о чем-нибудь по телефону?
– Кажется, нет. Нет, никогда.
Юрамото встал.
– Одна молния может озарить путнику дорогу. Мне бы хотелось, чтобы мое скромное сообщение помогло вам.
– Что у вас с ногой?
– Пустяки, – отмахнулся Юрамото, – не стоит вашего драгоценного внимания, хотя и участие согревает, подобно весеннему солнцу. Когда в ту субботу мы бежали к радиотелескопу, я оступился, вывихнул сустав и еле доковылял назад. Но теперь все прошло. И меня ничто не беспокоит.
– Если бы мы могли сказать то же самое, – пробормотал Гольберг. – Это блуждание в потемках. . – Он не закончил.
– Без света нет тени, – уходя, улыбнулся Юрамото, –
так говорили наши деды. И чем больше вдумываешься в старые пословицы, тем больше находишь в них мудрости.
ПОДПИСЬ ПРЕСТУПНОЙ РУКИ
– Без света нет тени. – Гольберг озабоченно покачал головой. – Это всем известно. Возможно, в словах селенолога есть какой-то скрытый смысл, но как до него докопаться?
– Вас только это заинтересовало? – спросил Родин. –
Представьте себе. Однажды он нам уже помог таким образом – помните? Когда речь шла о том, сколько времени занимает дорога от радиотелескопа до базы. Кто знает –
вдруг он снова хочет о чем-то нас предупредить?
Стук в дверь прервал их разговор. На пороге появился астроном Ланге. Нет, ничего нового он не вспомнил. Но, возможно, какая-нибудь подробность всплывет во время разговора сейчас, когда к версии о смерти Шмидта относятся иначе.
– Хорошо. – Родин помолчал. – Так вы утверждаете, что были одним из последних, кто говорил с Шмидтом. У
шлюзовой камеры, верно? О каких-то пустяках, кажется, о солнечном шуме. Так ведь? Не могли бы вы припомнить какие-нибудь подробности?
Астроном задумчиво посмотрел на следователя.
– Насколько я помню, Шмидт жаловался, что в последнее время солнечный шум усилился. По его словам, в четверг ему еще удалось поймать несколько любительских станций, но вчера, он имел в виду пятницу, помехи сильно возросли.
– Не показалось ли вам, что этот факт его очень расстроил?
– Ну, нет. Немного огорчил, конечно, ведь наше пребывание на Луне заканчивается, и для него каждый час хорошей слышимости имел значение.
Родин взял в руки записную книжку Шмидта и начал ее перелистывать.
– У меня не выходят из головы эти загадочные числа.
– Я помню. Этот код...
– Значит, вы убеждены, что это код?
– Ну, зачем же так категорично? Просто полагаю, что это вероятно и вполне правдоподобно. Впрочем, нельзя исключить и другие варианты. Как знать – может, это пометки, связанные с каким-то опытом?
Между тем майор нашел нужную страницу, долго смотрел на нее и наконец недоуменно пожал плечами.
– Тут уж, видимо, мы действительно ничего не узнаем.
А может быть, Шмидт стоял на пороге какого-нибудь важного открытия? Впрочем, здесь еще целый ряд записей. – Он перевернул несколько страничек, но тоже ни о чем не говорящих. Несколько названий звезд, и одно –
Альфа Орла – подчеркнуто.
– Знаете, Ланге, я много думал об этой вашей теории, –
сказал вдруг Гольберг, и в его словах послышался вызов.
– В самом деле? – Голос астронома прозвучал холодно, почти враждебно, будто он был настороже и взвешивал, не поднять ли брошенную перчатку. – Вы, верно, нашли новые убедительные доводы против нее, – добавил он иронически.
– Отчего же, я просто вспомнил о старых. Если не возражаете, мне хотелось бы кое-что уточнить.
Ланге молча кивнул.
– Вы утверждаете, будто человек является единственным разумным существом. .
– Нет, я этого не говорю.
– Простите. Я забыл о разумных обезьянах. Итак, человек является единственным существом во Вселенной с высокоразвитым интеллектом. Этим предопределено, что человек покорит Вселенную и станет ее господином.
– Разумеется, интерпретация весьма упрощенная, но это неважно. Да, в принципе будет именно так, как вы говорите.
– И вы, вероятно, предполагаете, что когда-нибудь человек покинет Землю и земная цивилизация погибнет.
– Конечно. Ведь все течет, все изменяется, все, кроме времени и пространства, имеет начало и конец. Даже звезды не вечны.
– А человек?
– Он будет существовать всегда. К тому времени, когда погибнет Земля, человечество распространится по всей нашей Галактике.
– По-вашему, жизнь – это величайшая редкость? Единственная и неповторимая болезнь материи?
Ланге укоризненно посмотрел на Гольберга.
– Не болезнь, а высшая форма. Действительно единственная и неповторимая.
– Но ведь вы сами себе противоречите! Вы же говорите – возникновение высокоорганизованных форм жизни –
редчайшая случайность, которая может возникнуть во всей Галактике один раз в миллиарды лет.
– Это бесспорно, так как математически доказано.
– Допустим. Но, с другой стороны, вы пророчите человечеству вечное существование. Значит...
– Да, вечное. Но лишь в одном направлении временной оси.
– Понятно. Человечество не вечно в полном смысле слова, так как был такой период, когда оно не существовало. Оно возникло, развивается и будет вечным в будущем.
Так?
– Да, так.
– Допустим. Но если человечество вечно, то условия для возникновения высших форм жизни будут появляться несчетное число раз, ибо бесконечность, деленная на несколько миллиардов, все равно остается бесконечностью.
Значит, согласно вашей теории, в течение нескольких миллиардов лет могут возникнуть другие космические цивилизации? Как же вы, ученый, можете априори утверждать, что ни одна из этих цивилизаций в интеллектуальном отношении не обгонит людей и не ниспровергнет их до уровня своеобразных галактических человекообезьян?
А что, если именно в этот момент, за тысячи световых лет от нас, происходит деление клетки и существа, которые появятся в результате этого процесса, превзойдут нас по своему развитию! Почему вы думаете, что, кроме человечества, не могут появиться интеллектуально более развитые существа, у которых творческий гений человека сочетается со скоростью расчетов электронно-вычислительных машин! Заметьте, в этих своих гипотезах я не выходил за рамки вашей теории.
– Они не могут появиться! – Астроном стукнул кулаками по ручке кресла. – После человека, по крайней мере в этой Галактике, никаких развитых существ более появиться не может.
– Почему?
Доктор застыл в позе рыболова, склонившегося над удочкой в тот момент, когда дернулся поплавок.
– Да потому, что человек приспособит физические и другие условия на космических объектах для своих биологических потребностей. Экосфера человечества не может быть экосферой для других существ, за исключением полезных для человека животных.
– А не кажется ли вам, что это слишком жестокое и своевольное решение? – Доктор невольно повысил тон. –
По какому праву вы так рассуждаете? Ведь выходит, что человечество затормозит развитие всех других форм жизни, умышленно закроет им путь к более высокой организации! Выходит, люди сделают это сознательно и обдуманно?
– А почему бы нет? Что вас так удивляет?
– Так, по-вашему...
– Позвольте. Мы эксплуатируем моря в такой мере, как считаем это выгодным для себя. Не правда ли?
– Да, – нерешительно подтвердил Гольберг.
– Разве мы считаемся с тем, что это наносит ущерб дельфинам?
– Почему именно дельфинам? – удивился майор.
– Доктор в свое время изучал биологию, он подтвердит, что мозг дельфина в какой-то степени сходен с мозгом человека. Я повторяю, считались ли мы с этим фактом? Разве мы заботимся о том, что своей хищнической деятельностью в океане препятствуем интеллектуальному росту дельфинов, тому, чтобы они создали общество мыслящих, способных к творчеству существ?
Гольберг кусал губы, на его щеках перекатывались желваки.
– А что, если эта ваша теория верна, но в смысле, противоположном тому, какой мы, точнее, вы в нее вкладываете?
– Выражайтесь яснее.
– По вашим словам, в нашей Галактике существует одна-единственная цивилизация и никакой другой поблизости быть не может. Представьте себе на минуту, что мы не та, настоящая, а другая, лишняя цивилизация. Не та, которая будет тормозить развитие других, а та, которую будут тормозить!
– Это исключено, – холодно произнес Ланге.
– Почему? Где доказательства, что я не прав?
Послышалось чье-то деликатное покашливание. В дверях показалась Рея Сантос.
– Простите, что помешала научной дискуссии, но. .
– Это не дискуссия, научной она, во всяком случае, не была. – И Ланге бросился к дверям.
– Я бы попросил! – вслед ему крикнул доктор сорвавшимся голосом. Махнув рукой, он вытащил платок и отер лоб.
– Вы знаете, о чем я подумал? – обратился Родин к Рее.
– Мне кажется, это не первая столь горячая дискуссия в
Радужном заливе. Не припомните ли вы, спорил когданибудь Ланге с кем-либо из членов экипажа? Скажем, со
Шмидтом?
– Со Шмидтом нет, тот не любил спорить. Но с Маккентом спорил, и неоднократно.
– Спорил или ссорился?
– Как вам сказать? Маккент, разумеется, не дразнил его умышленно, но любопытство и замечания биолога, видимо, казались Ланге провокационными.
– Я уже вторично слышу о чрезмерном любопытстве
Маккента.
– Мне неприятно об этом говорить, – продолжала Рея,
– но я не вправе скрывать. Я сушила пленку в фотолаборатории, дверь была полуоткрыта, и я заметила, как в комнату зашел Маккент. Он принялся ворошить медицинские карточки, а одну из них разглядывал особенно внимательно. Это была карточка Шмидта. Видимо, мне сразу надо было войти и дать ему понять. . Но я не могла. Мне было стыдно. За него.
– Понимаю. А что, по-вашему, могло его заинтересовать? Делал он какие-нибудь пометки?