обожден только в самый последний момент. Если точнее, то накануне.
— Вы понимаете, учитывая ваше прошлое… — объяснили мне.
Разумеется, я все понимаю.
Я хотел бы побеседовать с ними, но не о моем прошлом, а о их будущем, но мне не предоставили такой возможности. Они должны посетить других заключенных.
— Желаю вам удачи, — сказал один из чиновников.
Я пожелал ему того же. Ну, совсем по-братски, не правда ли? Как это мы не затянули хором псалом.
Билет, эта красивая бумажка зеленоватого цвета, усеянная печатями, заполненная филигранным почерком, очень похожа на чек. И до какой же станции в космосе можно доехать по этому билету? Почему-то не написано. Но не стоит быть слишком требовательным — ведь путешествие бесплатное. Это, кстати, кажется просто невероятным. Несколько миллионов километров за счет человечества! На билете также указано, куда я должен явиться 2 апреля. Сложная система из цифр и букв дает точные сведения о маршруте следования, которым я должен добраться до предназначенной мне ракеты.
Впрочем, я не собираюсь воспользоваться этим маршрутом. Потому что я не собираюсь покидать Землю. Почему? Ах, да, почему? Ну, скажем, потому, что у меня кружится голова от высоты. Или у меня морская болезнь. И не будем больше возвращаться к этому вопросу.
В инструкции сказано: если вы отказываетесь от спасения, билет нужно немедленно вернуть. Что ж, будет сделано.
Несомненно, я буду скучать в оставшиеся дни. Но я привык к скуке. По крайней мере, я смогу вволю потакать своей лени, не чувствуя необходимости имитировать бурную деятельность.
Я надеюсь лишь на одну милость: прежде чем улетать, пусть они меня освободят. Ведь не каждый день предоставляется возможность наблюдать космическую катастрофу. Так близко.
Ничего нового не произошло.
Я живу. Я жду.
Меня освободят накануне всеобщего исхода. То есть, 1 апреля. Я просто счастлив, что такое важное для меня событие придется на 1 апреля. Всемирный фарс найдет свое естественное завершение в день фарса. Какое знаменательное совпадение.
Вот я и на свободе.
Я чувствую себя прекрасно, мое сознание ясное, как никогда. Странно, что я таким образом оплатил свой долг перед обществом: месяц тюрьмы за убийство. Не слишком дорого.
Итак, мне осталось жить четыре дня. И через, два дня в моем распоряжении будет весь мир.
Правда, мне придется делить его с несколькими оригиналами, тоже отказавшимися улететь. Похоже, что их немного. Даже старики хотят уехать, убежать, спастись. Калеки, импотенты, паралитики — тоже. Жить! Никто не думает ни о чем другом. Никогда еще так не входили в моду вера и жизнь.
Я не ощущаю печали при мысли о нашем расставании; наоборот, меня раздражает грохот бесчисленных машин, перевозящих разобранный на части мир к ракетам, уткнувшимся носами в небо.
В пригороде их сотни, тысячи — это как колоннада разрушенного собора. Инженеры заслуживают поздравлений. Быстрота исполнения задания, качество изделий, тонкость работы, гармония линий говорят о том, что они сделали все, на что только были способны.
Я не знаю, где приземлятся эти ракеты, я не уверен, что их пассажиры смогут перенести путешествие, но просто невозможно, увидев эти величественные сооружения, не почувствовать к ним доверия, не убедиться, что они могут улететь весьма далеко.
В любом случае, эти ракеты заметно украсили уродливый пейзаж. Можно только пожалеть, что Господь не счел нужным использовать ракету как элемент ландшафта.
Инженерам и рабочим удалось за несколько дней превратить в реальность многовековую мечту человечества. Это достижение обещает стать заметным событием в истории Земли, если, конечно, история не закончится на нем.
Население покинуло город сегодня вечером, чтобы оказаться в ракетах до наступления ночи. Отлет состоится завтра на заре. Почему-то все уезжают именно на заре, и не имеет значения, каково «место назначения» — эшафот или бесконечность. На улицах, очищаемых от людей ордами машин, как гигантскими пылесосами, — никакой паники, никаких беспорядков. Развешанные на каждом углу громкоговорители орут военные марши, прерываемые только лаконичными приказами. Заглушая свои тайные страхи, захлебываясь от надежды, с раздувшейся от грохота головой, жители города покорно позволяют доставить себя на сборные пункты, где их распределяют, проводят дезинфекцию и упаковывают в ракеты, словно тюки хлопка.
Что можно сказать им?
«До свидания, братья! Что бы ни ждало вас в конце пути — жизнь или смерть, у нас есть неплохие шансы встретиться в будущем.
Мы расстаемся без взаимных упреков. Все самое приятное досталось мне. И еще — спасибо за вашу доброту».
Два с половиной часа ночи.
Город, и так всегда пустынный в это время, ничуть не изменился. Можно подумать, что ничего не случилось, и что через несколько часов по улицам двинутся мусорщики, начнется уборка.
Я зашел в кафе выпить черного кофе. Меня обслужил сам хозяин.
— Вы не уезжаете?
— Нет, — ответил он. — Путешествие утомляет меня. Я не знаком даже с пригородами столицы. Я не очень любознателен.
Потом я взял одну из брошенных на улице машин и направился за город. Я хочу все увидеть сам. Сначала отлет, потом конец света.
Да, я еще хочу сходить в кино, посмотреть последний фильм, если только мне удастся справиться с кинопроектором.
Иногда на обочине попадается застекленная вышка — наверное, контрольная башня, с которой будут командовать взлетом ракет. В общем, все несколько похоже на аэропорт. Ничего особенного.
Царит абсолютная тишина. Все пассажиры заперты в ракетах. Стоит удивительно густая, плотная тишина; кажется просто невероятным, что вся жизнь большого города спрессована в этих сооружениях.
Я жду.
Уже четыре часа утра. С минуты на минуту ракеты взлетят.
Я ожидаю, что передо мной разверзнется ад, рассчитываю увидеть циклон пламени и грохота, безумство атомных фурий XX века.
Внезапно я слышу какой-то звук: негромкое, но настойчивое шипение. Свист, приглушенный тоннами металла защитных оболочек.
Очевидно, это прелюдия. Сейчас ракеты ринутся в небо.
Но ничего не происходит. Ничто не содрогается, ничто не движется.
В 4 часа 10 минут шипение прекратилось. Снова полная тишина.
Ни одна ракета не взлетела. Но я все еще жду. Разве можно догадаться, что там случилось?
Проходит еще четверть часа, и я замечаю двух людей, выходящих из контрольной башни. Подхожу к ним. Они выглядят, как обычные рабочие после сверхурочного задания, немного отупевшие от усталости.
— Что, опоздали к отлету? — спрашивает меня один.
— Я просто приехал посмотреть. Но я разочарован. Ничего особенного не произошло.
— Вы так думаете? Напротив, все сработало, как следует.
Я внимательно смотрю на рабочих и вижу, что один из них улыбается. И в это мгновение я все понимаю.
Действительно, все прошло нормально, в соответствии с планом. Ведь есть несколько способов уехать: с надеждой или без нее.
— Но ракеты ведь остались на месте, — говорю я, прекрасно зная, что мне ответят.
— Да, они остались. Их никогда и не собирались запускать в космос. Они только внешне похожи на ракеты, а на самом деле это обычные газовые камеры.
Говард Ф. ЛавкрафтСияние извне
К западу от Аркхэма высятся угрюмые кручи, перемежающиеся лесистыми долинами, в чьи непролазные дебри не доводилось забираться ни одному дровосеку. Местные жители давно покинули эти места, да и вновь прибывающие переселенцы предпочитают здесь не задерживаться. В разное время сюда наезжали франкоканадцы, итальянцы и поляки, но очень скоро все они собирались и следовали дальше. И вовсе не потому, что обнаруживали какие-либо недостатки — нет, ничего такого, что можно было бы увидеть, услышать или пощупать руками, здесь не водилось, — просто само место действовало им на нервы, рождая в воображении странные фантазии и не давая заснуть по ночам. Это, пожалуй, единственная причина, по которой чужаки не селятся здесь: ибо доподлинно известно, что никому из них старый Эми Пирс и словом не обмолвился о том, что хранит его память о «страшных днях». Эми, которого в здешних краях уже давно считают немного повредившимся в уме, остался единственным, кто не захотел покинуть насиженное место и уехать в город. И еще. Во всей округе только он один осмеливается рассказывать о «страшных днях», да и то потому, что сразу же за его домом начинается поле, по которому можно очень быстро добраться до постоянно оживленной, ведущей в Аркхэм дороги.
Некогда эта дорога проходила по холмам и долинам прямиком через Испепеленную Пустошь, но после того, как люди отказались ездить по ней, было проложено новое шоссе, огибающее местность с юга. Однако следы старой дороги все еще можно различить среди густой поросли наступающего на нее леса, и, без сомнения, кое-какие ее приметы сохранятся даже после того, как большая часть низины будет затоплена под новое водохранилище. Если это случится — вековые леса падут под ударами топоров, а Испепеленная Пустошь навсегда скроется под толщей воды.
Я только собирался отправиться к этим холмам и долинам на разметку нового водохранилища, а меня уже предупредили, что место «нечистое». Дело было в Аркхэме, старинном и, пожалуй, одном из немногих оставшихся городков, где легенды о нечистой силе дожили до наших дней, и я воспринял предупреждение как часть обязательных страшных историй, которыми седовласые старушки испокон веков пичкают своих внуков на ночь. Само же название «Испепеленная Пустошь» показалось мне чересчур вычурным. Когда я добрался туда, было ясное раннее утро, но стоило мне ступить под мрачные своды ущелий, как я оказался в вечном полумраке. Тишина, царившая в узких проходах, была чересчур мертвой, и слишком уж много сырости таил в себе настил из осклизлого мха и древнего перегноя.