Как по приказу, девушка дернулась всем телом и встала. Музыканты и М'Квайе тоже поднялись.
Поднялся и я. Левая нога затекла. Я сказал:
— Прекрасно. (Как бессмысленно это прозвучало!)
В ответ я получил три различные формы «спасибо» на Высоком Языке.
Всплеск света, и я снова наедине с М'Квайе.
— Это сто семнадцатый из двух тысяч двухсот двадцати четырех танцев Локара. А сейчас я должна заняться своими обязанностями.
Она подошла к столу и закрыла книги.
— М'Нарра.
— До свидания.
— До свидания, Гэллинджер.
Я вышел, сел в джипстер и помчался через вечер и ночь. Крылья пустыни медленно вздымались за мной.
Закрыв дверь за Бетти после короткого разговора о грамматике, я услышал голоса в зале. Мой вентилятор был слегка открыт, я стоял и подслушивал.
Сочный голос Мортона:
— Ну и что? Он со мной намедни поздоровался.
— Гм! — взорвались слоновьи легкие Эмори. — Либо он потерял контроль над собой, либо ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты убрался с дороги.
— Вероятно, он не признал меня. Не думаю, что он теперь спит по ночам, особенно теперь, когда у него есть игрушка — новый язык. На прошлой неделе у меня была ночная вахта. Каждую ночь я проходил мимо его двери в три часа и всегда слышал магнитофон. В пять часов, когда я сменялся, магнитофон все так же бубнил.
— Парень напряженно работает, — неохотно согласился Эмори. — Вероятно, он принимает наркотики, чтобы не спать. Все эти дни у него какие-то стеклянные глаза. Впрочем, это, может быть, естественно для поэтов.
Бетти оказалась вместе с ними. Она вмешалась.
— Что бы вы ни говорили о нем, мне потребуется, по крайней мере, год на то, чтобы изучить язык, он же управился за три недели. А ведь я лингвист.
Мортон, должно быть, попал под влияние ее тяжеловесных аргументов. По моему мнению, это единственная причина того, что он тут же сдался и сказал:
— В университете я слушал курс современной поэзии. Мы читали шестерых авторов: Йитса, Паунда, Эллиотта, Крейна, Стивенсона и Гэллинджера. В последний день семестра профессор в риторическом запале заявил: «Эти шесть имен — самые значительные за сто лет, и никакая мода, никакие капризы критики этого не изменят… Сам я, — продолжал он, — считаю, что «Флейта Кришны» и «Мадригалы» — великие произведения».
Я считаю для себя честью участвовать с ним в одной экспедиции. Но не думаю, что он сказал мне больше двух дюжин слов с нашей первой встречи, — закончил Мортон.
Защита:
— А не думаете ли вы, что он очень болезненно воспринимает отношение окружающих к своей внешности? — спросила Бетти. — Он очень рано развился, и, вероятно, в школе у него не было друзей. Он чувствителен и погружен в себя.
— Чувствителен?
Эмори захихикал.
— Он горд, как Люцифер. Это ходячая машина для оскорблений. Нажмите на кнопку «привет» или «прекрасный день», и он тут же приставит пятерню к носу. У него это как рефлекс.
Они произнесли еще несколько таких же приятных вещей и ушли.
Будь благословен, юный Мортон! Маленький краснощекий ценитель с прыщавым лицом.
Я никогда не слушал курса своей поэзии, но рад, что кто-то делал это. Что ж! Может быть, молитвы отца услышаны, и я стал-таки миссионером!
Только у миссионеров должно быть нечто, во что они обращают людей. У меня есть собственная эстетическая система, и, вероятно, она себя иногда как-то проявляет. Но если я и стал бы проповедовать даже в собственных стихах, вряд ли в них нашлось бы место для таких ничтожеств, как вы. На моем небе, где встречаются в райском саду на бокал амброзии Свифт, Шоу и Петроний Арбитр, нет места для вас.
Как же мы там пируем! Съедаем Эмори!
И приканчиваем с супом тебя, Мортон!
Хотя суп после амброзии… Брр!
Я сел за стол. Мне захотелось написать что-нибудь. Экклезиаст подождет до ночи. Я хотел написать стихотворение, поэму о сто семнадцатом танце Локара, о розе, тянущейся к свету, раскачиваемой ветром, о больной розе, как у Блейка, умирающей…
Окончив, я остался доволен. Не шедевр: Высокий марсианский — не самый лучший мой язык. Заодно я перевел текст на английский, с трудом нащупывая рифмы, с усилием втискиваясь в размер. Может быть, я помещу его в следующей своей книге. Стихотворение я назвал «Бракса».
В пустыне ветер из ледовой крошки,
В сосцах у жизни студит молоко.
А две луны — как ипостаси кошки
И пса шального — где-то высоко…
Не разойтись им никогда отныне.
Пусть бродят в переулках сна-пустыни…
Расцвел бутон, пылает голова.
На следующий день я показал стихотворение М'Квайе. Она несколько раз медленно прочла его.
— Прекрасно, — сказала она. — Но вы использовали слова своего языка. «Кошка» и «пес», как я поняла, это два маленьких зверька с наследственной ненавистью друг к другу. Но что такое «бутон»?
— Ох, — ответил я, — я не нашел в вашем языке соответствия. Я думал о земном цветке, о розе.
— На что она похожа?
— Лепестки у нее обычно ярко-красные. Я имел в виду именно это, говоря о «пылающей голове». Еще я хотел передать страсть и рыжие волосы, огонь жизни. У розы колючий стебель, зеленые листья и сильный приятный запах.
— Я хотела бы увидеть розу.
— Это можно организовать. Я попробую.
— Сделайте, пожалуйста. Вы…
Она использовала слово, означающее «пророк» или «религиозный поэт», такой как Исайя или Локар.
— Ваше стихотворение вдохновлено свыше. Я расскажу о нем Браксе.
Я отклонил почетное звание, но был польщен.
И тут я решил, что наступил стратегический момент, когда нужно спросить у нее, можно ли воспользоваться фотоаппаратом и ксероксом.
— Я хочу скопировать все ваши тексты, а пишу недостаточно быстро.
К моему удивлению, М'Квайе тут же согласилась, но еще больше я удивился, когда она добавила:
— Не хотите ли пожить здесь, пока будете этим заниматься? Тогда вы сможете работать днем и ночью, в любое удобное для вас время — разумеется, только не тогда, когда в храме идет служба.
Я поклонился.
На корабле я ожидал возражений со стороны Эмори, но не очень сильных. Все хотели видеть марсиан, рассматривать их, расспрашивать о климате, болезнях, составе почвы, политических воззрениях и грибах (наш ботаник просто помешан на грибах, впрочем, он парень что надо!), но лишь четверо или пятеро действительно смогли их увидеть. Экипаж большую часть времени раскапывал мертвые города и могильники, мы строго следовали «правилам игры», а туземцы были так же замкнуты, как японцы в девятнадцатом столетии.
У меня даже сложилось впечатление, что все будут рады моему отсутствию.
Я зашел в оранжерею, чтобы поговорить с нашим любителем грибов.
Док Кейн — пожалуй, мой единственный друг на борту, не считая Бетти.
— Я пришел просить тебя об одолжении.
— А именно?
— Мне нужна роза.
— Что?
— Хорошая алая американская роза… шипы, аромат…
— Не думаю, чтобы она принялась на этой почве.
— Ты не понял. Мне нужно не растение, а цветок.
— Можно попробовать на гидропонике… — Он в раздумье почесал свой безволосый кумпол. — Это займет месяца три, не меньше, даже с биоускорителями роста.
— Сделаешь?
— Конечно, если ты не прочь подождать.
— Могу. Как раз успеем к отлету.
Я осмотрел чан с водорослями, лотки с рассадой.
— Сегодня я переселюсь в Тиреллиан, но буду время от времени заходить. Я приду, когда роза расцветет.
— Переселяешься? Мур сказал, что марсиане очень замкнуты.
— Пожалуй, мне удалось подобрать к ним ключик.
— Похоже на то. Впрочем, я никак не могу понять, как тебе удалось изучить их язык. Конечно, мне приходилось учить французский и немецкий для докторской. Но на прошлой неделе Бетти демонстрировала марсианский за обедом. Какие-то дикие звуки. Она сказала, что говорить на нем — все равно, что разгадывать кроссворд в «Таймс» и одновременно подражать крикам павлина. Говорят, павлины омерзительно кричат.
Я рассмеялся и взял у него сигарету.
— Сложный язык, — согласился я. — Но это все равно, что… вдруг ты нашел совершенно новый класс грибов. Они тебе будут сниться по ночам.
Глаза у него заблестели.
— Вот это да! Хотел бы я сделать такую находку!
— Может, и сделаешь со временем.
Он хмыкнул, провожая меня к двери.
— Вечером посажу твою розу. Осторожней там, не переусердствуй!
— Прорвемся, док!
Как я и говорил, он помешан на грибах, но парень хоть куда!
Моя квартира в крепости Тиреллиана непосредственно примыкала к храму. Она была значительно лучше тесной каюты, и я был доволен, что марсиане дошли до изобретения матрацев. Кровать оказалась пригодной для меня по росту, и это меня удивило.
Я распаковался и извел несколько пленок на храм, прежде чем принялся за книги.
Я щелкал, пока мне не стало тошно от перелистывания страниц, от непонимания того, что на них написано. Тогда я стал переводить исторический трактат.
«И вот в тридцать седьмой год процессии Силлена зарядили дожди, которые послужили поводом к веселью, потому что это редкое и своенравное событие обычно истолковывается как благословение.
Но это оказалось не жизнетворное семя Маллана, падающее с неба. Это была кровь Вселенной, струей бьющая из артерии.
И наступили для нас последние дни. Начался прощальный танец.
Дожди принесли с собой чуму, которая не убивает, и под их шум начался последний уход Локара…»
Я спрашивал себя, что имеет в виду Тамур?
Ведь он — историк и должен придерживаться фактов. Это ведь не Апокалипсис.
А может, это одно и то же?
Почему бы и нет? Горстка обитателей Тиреллиана — остатки некогда высокоразвитой культуры.
Чума. Чума, которая не убивает. Как это может быть? И почему чума, если она не смертельна?
Я продолжал читать, но природа болезни не уточнялась.