Фантастика, рожденная революцией — страница 7 из 9

нре "романа о катастрофе", так и в утопическом жанре - уже в те годы были поставлены, таким образом, значительные проблемы: соотношение науки и общества, закономерности и возможные пути исторического развития общества, соотношение и взаимовлияние личности и общества, главные тенденции современности и возможные черты будущего мира и человека будущего. Эти проблемы живо напоминают те вопросы, которые ставит перед собой наша современная "большая" фантастика. Это одни из главных интеллектуальных вопросов нашего века, с особой остротой и обнаженностью поставленные в порядок дня революцией. Прошедшие десятилетия не сняли этих вопросов; они лишь видоизменили, конкретизировали и дополнили их; как и десятилетия назад, вопросы эти являются тем "запасником идей", откуда их черпает "большая фантастика", говорящая о глобальных явлениях современности. В этой обращенности именно к глобальным явлениям, глобальным тенденциям и проблемам реальной действительности - главная традиционная связь фантастики 60-х годов с фантастикой 20-х. В 20-е годы в романах о катастрофе и утопических романах только закладывалась эта традиция. Злободневность (в лучшем смысле слова) этой фантастики видна из того, что вся она, по существу, объединена общей внутренней темой: революционная критика старого мира, пафос революционного переустройства жизни, утверждение коммунистического идеала. Во второй половине 20-х годов (с 1926, особенно 1927 года) в фантастике начинает отчетливо ощущаться трансформация прежних тем, прежних мотивов. Это происходит на фоне изменившейся международной и внутренней обстановки: иллюзии близкого торжества мировой революции, для которого якобы достаточен "последний толчок", сменяются трезвым пониманием факта стабилизации мира, расколотого на два лагеря, пониманием новых задач задач начавшегося социалистического строительства. Соответственно и в фантастике общее направление изменений идет в сторону отказа от грандиозности, глобальности, космичности в пользу деловитости, будничности, конкретности - это еще не тот рационалистический сверхоптимизм, которым отмечена фантастика 30-х годов; в 20-е годы советская фантастика еще сохраняет романтичность. Только точка приложения романтики постепенно переносится с грандиозных социальных катастроф на "необычайное": необычайные научные перспективы, или открытия, или приключения. Изменяется общая схема научно-фантастического романа; теперь уже в нем научное (фантастическое) открытие не вызывает мировой социальной революции. В лучшем случае его следствием оказываются локальные и затухающие социальные колебания на общем фоне стабилизированного в целом мира. Но именно локальность событий в сочетании с традицией показа научного открытия, как точки приложения противоборствующих социальных сил, вынуждает фантастов к большей детализации механизма действия этих сил; фантастика проигрывает в масштабности, но зато выигрывает в глубине, в социальной и психологической достоверности. Другим важным изменением является переход от изображения картин далекого будущего (утопий) к картинам самого ближайшего "завтра", отдаленного от настоящего десятилетиями, годами, а то и днями. Такое будущее не только зримо и психологически понятно; оно вполне надежно, потому что виден уже реальный путь к нему - через социалистическую индустриализацию, через научно-технический прогресс. Все это вызывает в фантастике конца 20-х годов появление большого количества произведений, основанных на отдельных, разрозненных научно-технических идеях, вкрапленных в слегка измененный, "завтрашний" быт. В это время, как уже отмечалось, начинают выходить первые советские приключенческие журналы; быстро развивается жанр научно-фантастического рассказа, в котором не делается никаких попыток изобразить даже ближайшее будущее, а сохраняется лишь стремление выдвинуть оригинальную фантастическую гипотезу, показать ее в действии, чаще всего с помощью приключенческого сюжета. Возникла странная ситуация. Ни в романах, ни в рассказах научно-фантастические открытия, допущения, гипотезы не имели, по существу, "жизненного пространства" для развития; в романах их существование и влияние на действительность исчислялось годами, в рассказах - днями. Их приходилось "убивать на корню" (в большинстве рассказов история кончается гибелью ученого и открытия), приходилось ограничиваться все более узкими локальными идеями, которые как бы скользили над бытом, не задевая и не изменяя его. Поиски сюжетного пространства привели многих авторов к теме космических путешествий (таковы повести Ярославского "Аргонавты вселенной", Л. Калинина "Переговоры с Марсом", А. Палея "Планета Ким", многочисленные рассказы, к ним косвенно можно причислить интереснейший рассказ Андрея Платонова "Лунная бомба"), к теме "необыкновенных путешествий", заимствованных у Жюля Верна (такую линию представляют повести С. Семенова "Кровь земли", Г. Берсенева "Погибшая страна", А. Беляева "Остров погибших кораблей" и "Последний человек из Атлантиды", Вал. Язвицкого "Остров Тасмир" и другие рассказы, вроде "Подземных часов" того же С. Семенова или "Страны гиперболоев" Л. Гумилевского, "Страны великанов" Н. Афанасьева или "Тайны полярного моря" Н. Жураковского). Эта вторая линия зародилась в нашей фантастике раньше; она была представлена в ней известными и сегодняшнему читателю талантливыми романами В. А. Обручева "Плутония" и "Земля Санникова", но только во второй половине 20-х годов эта линия получила наибольшее развитие. Немалую роль в этом росте познавательного, научно-популярного элемента фантастики сыграли объективные факторы: конкретные успехи социалистического строительства, развитие и организационное оформление советской науки (в частности, рост популярности работ Циолковского), возросший интерес общественности к происходящему в те годы завоеванию полярных стран, воздушного и подводного океанов. Как бы то ни было, фантастика становилась конкретнее, точнее, деловитее и - суше. Эмоциональная бедность не означала скудости идейной; напротив: именно в эти годы советская фантастика поражает (особенно в сравнении с немногочисленными схемами более ранних произведений) обилием интересных научно-фантастических идей, многие из которых - разумеется, в переводе на современные термины - могли бы смело встретиться и в современной литературе. Так, в повести М. Гирели "Преступление профессора Звездочетова" (произведении в общем-то неудачном из-за сильного увлечения автора "пряными страстями") появляется интересная гипотеза (ныне возродившаяся во многих вариантах уже на "кибернетическом уровне") о возможности "вхождения" одного сознания в другое. В повести есть оригинальные попытки чувственного представления двумерного или четырехмерного мира, показывающие несомненную яркость фантастического воображения автора. Железняков в рассказе "Прозрачный дом" высказывает идею "выращивания" зданий из особого раствора на специальном каркасе и на первый взгляд сумасбродную, но упорно проводимую через весь рассказ мысль о возможности существования овеществленных "следов вчерашних разговоров", "следов мыслей" и т. п. В рассказе Б. Циммермана "Чужая жизнь" метеор заносит на Землю споры иной жизни, которые дают начало ускоренно протекающей эволюции; автор связывает скорость течения времени с масштабами пространства, говорит о возможности биологически наследуемой приспособляемости организмов к темпу "своего" времени и т. д. Фантастическая гипотеза о существовании "параллельных миров", которые могут частично пересечься при "изгибании" трехмерного пространства, высказывается в рассказе "Из другого мира". Характерной чертой рассматриваемого периода является значительное увеличение удельного веса фантастической сатиры, фантастического гротеска ("Конец здравого смысла" Ан. Шишко, "Блеф" Рис Уилки Ли), появляющегося не только в "собственно фантастике", но и в творчестве многих крупных писателей-реалистов (таковы более ранние "Трест Д. Е." И. Эренбурга, "Крушение республики Итль" Б. Лавренева). Если в ранней фантастике критика буржуазной действительности и утверждение революционного идеала шли параллельно и "катастрофа", сметающая один строй и устанавливающая другой, была сюжетным выражением этого двуединого идейного мотива, то в фантастической сатире и гротеске этот мотив расщепляется, оставляя лишь свой критический, обличительный пафос. Наконец, появляются фантастическая сатира, обращенная "внутрь", клеймящая мещанство, бюрократизм - главных противников социалистического строительства, - и фантастический гротеск, порожденный фантасмагорическим нэповским бытом. Лучшим образцом такой сатиры были "Клоп" и "Баня" Владимира Маяковского; талантливым, но долго замалчивавшимся создателем советского фантастического гротеска был Михаил Булгаков ("Дьяволиада", "Роковые яйца", "Мастер и Маргарита"). Таким образом, в фантастике в конце 20-х годов происходили как бы уменьшение внутренней масштабности событий и одновременно переход фантастического элемента на роль вспомогательного приема; но в то же время расширялся диапазон фантастики в целом, она проникала в соседние жанры и виды литературы, осваивала новые темы, обживала "мир деталей". В лучших произведениях фантастики того времени легко заметить все эти особенности. Характерными образцами могут служить, например, книги Юрия Смолича "Хозяйство доктора Гальванеску", "Еще одна прекрасная катастрофа". В первой рассказывается об экспериментах фашиствующего румынского ученого, который пытается "оздоровить" и спасти капитализм с помощью создания "живых роботов", о борьбе советских и румынских комсомольцев с Гальванеску, борьбе, которая кончается поражением Гальванеску, несмотря на то, что за ним стоит вся сила буржуазной государственно-полицейской машины. Во второй книге Смолич рисует крах наивной попытки прогрессивного индийского ученого создать в условиях капиталистического общества "социальную медицину", сочетающую фантастическое достижение науки (открытие целебных свойств цветных излучений) с улучшением быта тружеников. Катастрофа, постигшая героя, "прекрасна", ибо она обнажает подлинную, антигуманную природу капиталистического строя. "Катастрофы" этой фантастики не ниспровергают капитализм; они его разоблачают, показывают его противоречивость, которая сама должна привести к краху. В повести Вс. Валюсинского "Большая Земля" рассказывается о фантастическом средстве, уменьшающем размеры живых существ; за открытием охотятся промышленные магнаты: еще бы! - можно превратить рабочих в покорных пигмеев. И хо