Помогая нуждающимся – как местным, так и из Северной Африки, – дон Джорджио помог и семье Гальера после их выселения в 1993 году. Волонтеры видели, как он молча обращал глаза к небу каждый раз, принося еду и одежду Игорю и Барбаре. «Al dis na vrtà neanc per sbali», – говорил он про Романо, что значит «не скажет правды даже случайно». Когда власти Финале-Эмилии выкинули Гальера на улицу, а Оддина Пальтриньери взяла к себе Дарио, дон Джорджио проклял несчастную судьбу Романо, но все равно дал мужчине шанс на искупление. Священник помог им найти скромный дом на Виа-Абба-э-Мотто, который Гальера предстояло делить с семьей, недавно приехавшей из Албании. А теперь маленький ребенок, которого он едва помнил, начал угрожать его жизни и репутации, которую он зарабатывал кровью и потом почти половину века – и все это за один вечер.
Тем временем обвинители Модены постепенно собирали свидетельства против дона Джорджио. Они были убеждены, что открыли темную сторону мужчины, который так долго прожил незамеченным законом. После откровений Дарио следователям пришлось подождать, когда Марта расскажет про загадочную секту все, что было ей известно, – ее показания были необходимы. Впервые Марта сказала что-то стоящее лишь 31 декабря, практически через 6 месяцев после того, как ее забрали. Первый из серии затяжных судов начался в январе 1998 года.
6
Когда Лорена распахнула передо мной свои двери в Масса-Финалезе, она сразу произвела впечатление оживленной и дружелюбной женщины. У нее были короткие волосы, светло-голубые глаза и простая одежда, на лице – никакого макияжа. Лорена была глубоко верующей женщиной, которая никогда в жизни не сказала ни одного плохого или грубого слова. Даже когда в слезах рассказывала, как боролась за возвращение своих детей.
Вместе с ней жили ее братья: Эмидио, Джулиано и Джузеппе Морселли. Они провели годы в тюрьме после того, как их племянницы и племянники обвинили их в педофилии. Отец Лорены, Энцо, также был приговорен к тюремному заключению, но умер за несколько лет до нашей встречи. Эта история разрушила их семью. С 1998 года у семьи Морселли забрали шестерых детей. Моника, жена одного из братьев Лорены, умерла в заключении, а ее братья так и не оправились. Злость и депрессия оставили свой след на их характерах – теперь это были тихие, угрюмые мужчины за 50 без жен и детей. Их жизнь вращалась вокруг их матери, Лины, энергичной и бойкой женщины 80 лет. В промежутке между 1998 и 1999 годом она потеряла всю семью, оставшись практически в одиночестве: шестерых внуков забрали, мужа и троих сыновей арестовали, а дочь уехала во Францию, чтобы не потерять младшего ребенка. Теперь она сидела за столом в скромной гостиной в окружении фотографий и писем, которые годами посылала своим внукам, но все возвращались запечатанными.
– Если вы отправитесь на поиски Вероники, моей старшей внучки, пожалуйста, передайте ей это письмо, – сказала она, протягивая мне потрепанный конверт.
Однако перед тем как отправиться на чьи-либо поиски, мне нужно было найти судебные документы и сформировать собственное мнение по делу, чтобы не поддаваться влиянию слез пожилой женщины. В конце концов, я ничего не знал про Морселли. Они казались добропорядочными людьми, но их обвиняли в физическом насилии над детьми – собственными детьми – и психологических пытках. Это худшее из преступлений, что я способен представить. Именно поэтому я не мог позволить себе поверить первому впечатлению. Я должен был узнать правду.
В какой-то момент Лорена сказала: «Пройдемте, я вас кое с кем познакомлю». Сквозь ливень, внезапно пролившийся на долины, мы отправились к небольшой церкви, где уже давно располагался священник Финале-Эмилия. Дон Этторе Роватти был приятным пожилым мужчиной, который знал про это дело больше, чем кто бы то ни было. Он следил за процессом с самого начала, и наша встреча оказалась поворотным моментом в моем расследовании. Дон Этторе был живым архивом всех судебных процессов и вообще всего, что было сделано, сказано или написано в связи с ними. Он погрузился в это дело и изучил его со всех сторон, часами корпя над документами, которые ему удавалось получить. Дон Этторе помнил имена всех главных участников, а также точные месяц и год всех ключевых событий. Более того, он был знаком со многими из вовлеченных людей, включая его друга – дона Джорджио Говони. После его смерти дон Этторе написал про него книгу: «Дон Джорджио Говони: мученик милосердия, жертва справедливости». Первый тираж моментально был раскуплен, но второй так и не вышел в свет, так как издатели получили угрозы от юристов пострадавших детей. Дон Этторе верил, что дело было сфабриковано. Пять судебных процессов привели к ряду выдвинутых обвинений, но в деле так и не было доказано ничего, кроме того, что древняя война между государством и церковью до сих пор шла – теперь под прикрытием детей. По его мнению, Эмилия-Романья – идеальное место для такого столкновения, ведь под руководством коммунистов бесчувственная антиклерикальная идеология надежно закрепилась в системе социальных служб региона.
Когда на Финале-Эмилия спускался вечер, дон Этторе, стоя у старых деревянных дверей своей церкви, сказал мне: «За всей юридической мишурой кроется конкретная установка: семья всегда виновата, а государство – право. Цель этих людей – уничтожить семью. Так же, как целью коммунизма было уничтожение частной собственности. Психологи из AUSL и социальные работники хотели доказать, что Бог, бедняжка, не справляется со своей работой. Они считают, что разберутся лучше, чем Господь».
По его мнению, шестнадцать детей забрали из семей из-за охоты на ведьм, способной потягаться с инквизицией XV века, пусть она и была начата с другой целью: доказать, что ценности, прививаемые семьей, самым священным институтом христианства, уступают ценностям, которые приоритетны для государства.
Меня это не убедило. Сообщения о сексуальном насилии, неважно, были ли они правдивы по мнению обвинителей или дона Этторе, нельзя свести к борьбе за власть между католиками и коммунистами. Вне зависимости от того, насколько масштабно эта борьба разворачивалась в послевоенный период. Тогда я еще не знал всех деталей дела, но уже ожидал, что история окажется либо более простой и последовательной, либо еще более запутанной и неоднозначной, чем то, что мне излагал пожилой священник в черном одеянии с добрым лицом.
Дон Этторе вручил мне копию своей книги. Приступив к ее чтению, я понял, как мне повезло. Этот мужчина провел 6 лет, собирая и переписывая судебные документы с невероятной тщательностью и глубокой решимостью. Он детально записывал все: даты, вердикты, отчеты, личные данные. Подробная хронология занимала более трех сотен страниц. Книга дона Этторе не подходила для обычного читателя – она предназначалась для тех, кто хотел серьезно погрузиться в это неоднозначное, вызывающее тонну вопросов дело. Он выполнил свою работу четко, подкрепив ее документацией и множеством ссылок. Здесь не было места для отступлений – каждая страница в точности соответствовала тому, что действительно было сделано и сказано. Однако в его работе выдвигалась следующая гипотеза: дети, разлученные со своими семьями в период с февраля 1997 по ноябрь 1998 года, были изъяты из-за серии вопиющих ошибок в суждениях со стороны социальных служб и следователей, которым помогали психолог Валерия Донати и ее коллеги. Дон Этторе рассматривал это дело как невероятный случай массовой истерии, вызванной неопытностью и некомпетентностью специалистов и исполнителей, которые были уверены, что обнаружили банду педофилов, хотя на самом деле без причины уничтожали целые семьи. Проблема заключалась в том, что дон Этторе был близким другом дона Джорджио и некоторых других подозреваемых. Возможно, эта связь с участниками дела стала причиной, по которой он упускал из виду важные детали?
Спустя некоторое время с нашей встречи дон Этторе умер от сердечного приступа. Через несколько недель его подруга Антонелла пустила меня в его комнату на втором этаже прихода. У меня не было слов. Дон Этторе жил в скромной комнатке со старой односпальной кроватью. На одной стене висело две иконы с изображением Иисуса и портрет Папы Иоанна Павла II, а у другой стены стоял большой деревянный шкаф. Антонелла открыла его. Внутри были четыре полки, заставленные папками, каждая толщиной с мою ладонь, с тысячами страниц приговоров из суда Модены, апелляционного суда Болоньи и Верховного кассационного суда в Риме, а также отчетов и документов AUSL. Я сел на старый матрас дона Этторе и уставился на гору бумаг. Позвонив Алессии, я сообщил, что у нас есть все необходимое, чтобы продолжить расследование.
Часть IIТо, что скрыто
7
Одним вечером мы с Алессией встретились с Федерико Скотта рядом с его квартирой неподалеку от Болоньи. Он повел нас в небольшую, слабо освещенную комнатку рядом с кухней. Федерико жил с какими-то студентами, и некоторые из них подходили тихо поздороваться. Позже я узнал, что это был не его дом. Там ему разрешали пользоваться ванной и кухней, а жил он на самом деле в старом трейлере, припаркованном в саду. Это все, что он мог себе позволить на зарплату ночного сторожа.
Федерико был почтителен и внимателен – почти до крайности. Все наши телефонные звонки начинались и заканчивались фразой «извините за беспокойство». Казалось, что он боялся доставить неудобства или даже причинить кому-то боль одним своим присутствием. При каждом нашем разговоре он эмоционально поднимал руки вверх, пожимая плечами, словно пытаясь избавить нас от веса своих слов. Каждое предложение он начинал с «если я правильно помню» или «простите меня, пожалуйста, но я не помню». Это был мужчина, который считал себя вечной обузой для всех вокруг.
Мне было его жаль. Изможденное лицо с мешками под глазами указывало на все те бессонные мучительные ночи, что он провел, в ожидании глядя на входную дверь. Он родился всего на 2 года раньше меня, но выглядел намного старше. Жизнь его сломала. Он вышел из тюрьмы в 2008 году и с тех пор постоянно менял места работы, проводя мучительно долгие смены с зарплатой около €4.50 ($5.50) в час. При этом каждые 3, 6 или 12 месяцев он снова оказывался на улице.