Однако она не знала, где Дарио. Он уже переехал из того города, где они нашли его несколько лет назад, словно испарившись без следа. Снова.
15
Водной из коробок Оддины хранились пачки писем, которые Гальера посылали друг другу во время заключения. За их чтением в гостиной желтого дома на Виа-Вольта я провел целую ночь. Писем сохранились десятки. Некоторые были написаны неуверенным и неопрятным почерком, некоторые – округлым и грубым. Но между строчками красной нитью пробегала эмоциональная связь четырех отчаявшихся людей. Страница за страницей – слова любви, взаимная поддержка, обещания «все будет хорошо, скоро мы снова будем вместе». А кроме этого и длинные разочарованные монологи, полные ярости, ведь, в конце концов, они писали из мест лишения свободы, куда попали, по их мнению, несправедливо. В письме из Монцы Адриана написала Романо: «Я устала, месяц проходит за месяцем, а я не вижу никаких подвижек и теряю терпение». «Любимая, я злюсь не на тебя, а на людей, которые уничтожили твою семью. Тяжело находиться тут, хотя мы ничего не сделали. Я тебя люблю», – Романо писал проще, но его слова демонстрируют честную, пусть и неуклюжую попытку выразить свои чувства к детям, особенно в моменты отчаяния.
Помимо этого Оддина хранила огромное количество документов, касающихся судебных разбирательств, включая аккуратно сложенные газетные вырезки. С момента изъятия Дарио она вела свою личную войну против социальных служб – винила их в том, что ей не позволили позаботиться о мальчике и что они свели его с ума. Оддина отправляла электронные и бумажные письма членам парламента со всех сторон политического спектра и изучала вовлеченных в дело людей: психологов из Мирандолы, с некоторыми из которых она росла в Массе; психологов из центра Гензеля и Гретель в Турине; других экспертов, которые, по ее мнению, раздували дело из ничего. Когда начался судебный процесс, ее скромный желтый дом стал точкой сбора юристов, местных журналистов и психологов защиты. Сев за кухонный стол с бокалом ламбруско и порцией тыквенного ragú[11]и turtlèin[12], они обсуждали, что можно предпринять, и обменивались телефонными номерами найденными Оддиной экспертов. Часто она допоздна не спала, делая заметки или пытаясь найти подобные дела в других регионах Италии, а затем связывалась с вовлеченными в них юристами и семьями.
Среди них была Анджела Луканто, 7-летная девочка из Милана. В ноябре 1995 года ее двоюродная сестра-подросток, страдающая от психического заболевания, обвинила всю ее семью в насилии, заявив, что Анджела тоже стала его жертвой. Моментально, без подробных разбирательств, социальный работник в сопровождении двух карабинеров забрал девочку из школы и увез ее в центр для жертв насилия над несовершеннолетними. Психолог попросила Анджелу нарисовать привидение, а взглянув на рисунок, подумала, что оно напоминает фаллос. Затем гинеколог – и опять им была доктор Маджиони – предположила, что на теле девочки есть признаки сексуального насилия.
Ее отец оказался в тюрьме, но через 2,5 года его оправдали. Тем временем суд по делам несовершеннолетних постановил, что девочка «подлежит удочерению». Родители и братья Анджелы годами пытались найти ее, и им это удалось, когда она отдыхала на пляже в Лигурии с новой семьей. К тому моменту ей было уже 17. С момента, как Анджелу забрали, девочка не переставала ждать родителей. Она хотела узнать, почему они ее бросили. Более 10 лет социальные службы угрожали ей и мучили психологически. Они говорили ей что угодно, лишь бы отдалить ее от родителей. Например, что те больше ее не любят или и вовсе умерли.
Оддина узнала об этом деле из новостей, связалась с девочкой и выяснила, что это дело, как и дело Дарио, проходило под надзором CBM в Милане. Главные действующие герои изменились, но круг экспертов оставался все тем же.
У этого было объяснение. В те годы в Италии росло осознание, что с изнасилованием надо бороться при помощи специализированных инструментов. В 1996 году, как раз перед тем как разгорелся скандал Педофилов Бассы, Сенат одобрил статью 66 уголовного кодекса. Согласно «Положениям о борьбе с сексуальным насилием», изнасилование стало относиться к категории «преступлений против личности», а не «против общественной морали». В следующем году вступил в силу закон № 285, что привело к созданию Национального фонда защиты детей и подростков. Этот фонд выделил ресурсы для «планирования мероприятий на национальном, региональном и местном уровнях», направленных на оказание помощи уязвимой молодежи. Центры, занимающиеся лечением травм и жестокого обращения, начали получать финансирование, а специализированные дисциплины становились все востребованнее среди прокуроров, судов, социальных служб и других вспомогательных структур. Эксперты начали вступать в новую ассоциацию под названием «Итальянские скоординированные службы по борьбе с жестоким обращением с детьми», более известную под аббревиатурой CISMAI.
CISMAI – это сеть ассоциаций и центров по борьбе с насилием по всей стране. Входящие в нее организации предлагают учебные курсы, на которых стажеры-психологи, школьный персонал и работники здравоохранения учатся распознавать детей-жертв насилия и работать с ними. Они используют крайне специфические методы наблюдения и взаимодействия, основанные на идее, что дети редко лгут и в основном говорят правду. В то время специалисты верили, что несмотря на то, что через итальянскую судебную систему проходило всего несколько случаев педофилии и сатанинских ритуальных надругательств, где-то все равно существовал огромный подпольный мир, скрытый от глаз обывателя. Казалось, что никто не способен оценить настоящий масштаб проблемы. CISMAI попросили членов подписать форму согласия, обязующую их использовать протокол вмешательства, основанный на предпосылке, что в поведении ребенка всегда можно увидеть конкретные «психологические признаки» жестокого обращения. В пункте 5.1 руководящих принципов ассоциации указано: «Чем больше ребенок пострадал от насилия, тем серьезнее могут быть нарушены его воспоминания и способность говорить об этом». В беседах с несовершеннолетними психологи должны использовать эмпатический подход, чтобы помочь детям рассказать о том, что им с трудом дается даже вспоминать.
Вскоре Оддина вместе с юристами семьи начали понимать полную картину. Они осознали, что огромное количество психологов, вовлеченных в дело Педофилов Бассы, связаны с CISMAI. Более того, CBM в Милане был организацией-членом CISMAI, и именно там доктор Донати проходила обучение по работе с уязвимыми детьми. Тот же центр руководил работой доктора Донати и ее коллег с детьми из Массы и Мирандолы. Глава центра, профессор Паола Ди Блазио из Католического университета, также была консультантом прокурора Модены. Кристина Рочча и Сабрина Фарчи, эксперты предварительного расследования, относились к Исследовательскому центру Гензеля и Гретель в Турине, так что они тоже были членами CISMAI. Именно они беседовали с детьми, изначально опрошенными доктором Донати, после чего слова детей окончательно стали доказательством против подсудимых.
Кажется, что эксперты пропустили один нюанс: рассказы детей могли оказаться не совсем их историями. Кто-то мог заложить нужные слова в памяти детей, после чего они бесконечно обрастали подробностями, пока не затмили их реальные переживания другими, частично или полностью искусственными. Этот феномен долго изучали в других частях мира, но его до сих пор часто недооценивают, особенно психологи, которые не знакомы с исследованиями мнемических функций разума.
Это так называемые ложные воспоминания. В 1996 году в американском журнале Psychology Today было опубликовано интервью с профессором университета Элизабет Лофтус, которая сказала: «Свидетели, которые обвиняют невиновных подсудимых, не врут, ведь они искренне верят в истинность своих показаний… Это и есть самое страшное. Поистине ужасающая мысль: то, во что мы искренне верим, в чем убеждены на сто процентов, вовсе не обязательно истинно».
В середине 1970-х профессор Лофтус начала экспериментальные исследования памяти. Она хотела продемонстрировать, что эта психическая функция на самом деле чрезвычайно хрупка и деликатна. В ходе эксперимента профессор показывала добровольцам видеозапись ДТП, а затем задавала ряд вопросов, чтобы проверить, как они запомнили сцену, которую только что видели. Выяснилось, что ответы варьируются в зависимости от формулировок вопросов. В ответ на вопрос «С какой скоростью ехали две машины, когда они стукнулись?» добровольцы обычно указывали меньшую скорость, чем в ответ на вопрос с фразой «когда они разбились». Один глагол способен изменить восприятие воспоминания, заставив человека отвечать совсем иначе. И это может значительно повлиять на мнение присяжных или даже определить исход дела в суде.
Исследование профессора Лофтус было посвящено достоверности судебных показаний и подавленных воспоминаний. Первым об этом писал Фрейд, еще в начале 1900-х. А после выхода книги Michelle Remembers психологи и медиа вновь заинтересовались этим феноменом.
В те дни психологи верили, что когда человек, а в особенности ребенок, переживает травмирующее событие, например сексуальное насилие, его подсознание само вытесняет воспоминания, словно замораживая их и храня где-то внутри, как в сейфе. Жертва «забывает» о страшном происшествии, но это лишь поверхностное забвение – травма все еще оказывает глубокое влияние на когнитивную систему человека. Позже, когда этот человек столкнется с недомоганием по непонятным причинам, он может случайно попасть к психологу, который верит в подавленные воспоминания о травме, и тот может заявить, что им следует подобрать комбинацию к сейфу и извлечь его содержимое, сохранив при этом абсолютную подлинность воспоминаний.