– Вы вообще не должны знать, где он живет. Это крайне меня беспокоит. Прошу вас покинуть этот дом сию же секунду. Не надо ничего мне говорить, показывать мне фотографии, и про меня ничего никому не рассказывайте. Я не хочу переживать это заново, мне слишком тяжело. – Она была непреклонна. – Уезжайте, я не собираюсь вас слушать. Иначе вызову полицию. Я вызову полицию!
Если бы мы остались, ситуация бы усугубилась, и мы решили, что лучше уехать. Но позже мы все же собирались вернуться – мы хотели поговорить с Дарио лично. На тот момент ему было 26 лет, а это значило, что он мог сам решить, рассказывать ли нам свою версию событий.
Несколько недель спустя мы сели в машину и начали наблюдать за домом Дарио с расстояния сотни футов в надежде, что он выйдет один и нам удастся к нему подойти. Мы были уверены, что он живет именно тут – госпожа Тонини случайно обмолвилась об этом во время нашей краткой встречи, – но не знали его расписание. Как-то мы приехали рано утром в субботу, рассчитывая, что он будет дома, а не на работе. Если предположить, что у него, конечно, была работа.
Шел дождь. Ждать было тяжело. Несколько мучительных минут казалось, что проезжающие мимо машины – единственное, что движется вокруг нас. Я сидел, листая новости на телефоне, чтобы скоротать время, и перед обедом наконец заметил тень человека, который переходил дорогу у белого дома. Вместе с собакой он шел прямо в сторону нашей машины. Я поднял глаза, и на долю секунды его лицо оказалось в считаных дюймах от моего окна. Я узнал его по асимметричным голубым глазам, которые казались больше из-за очков с толстыми стеклами. Он выглядел точно так же, как на видео и фото Оддины. Это был Дарио.
Затаив дыхание, мы с Алессией ждали, пока он отойдет, чтобы его семья не заметила, как мы с ним говорим. Нам не хотелось, чтобы он чувствовал себя некомфортно. Выйдя из машины, мы на расстоянии последовали за ним. Дарио был одет в спортивный костюм, куртку и вязаную шапку-бини. Стандартная одежда человека, который ненадолго выбежал из дома. Когда мы догнали его и объяснили, кто мы и чего хотим, он не выглядел испуганным.
В возрасте 26 лет Дарио так и не нашел себя. Он подрабатывал садовником, если была возможность, но планов у него не было. Когда мы разговорились, Дарио обронил фразу, которая лишила нас дара речи:
– Честно говоря, я сам не уверен, было ли что-то на самом деле… Многие мозгоправы пытаются заставить вас говорить то, что они хотят услышать, ну типа ради денег, так что я не знаю… Я кое-что вроде помню, но не уверен, правда ли это… Ну то есть в детстве… ты же не совсем понимаешь, что творишь.
«Нулевой пациент», тот голос, который запустил эту лавину, сомневался в себе и своих показаниях. Мы никак не ожидали этого услышать. Взрослый Дарио, который теперь мог проанализировать свои слова и действия, кажется, переоценил произошедшее. Он без особой теплоты относился к доктору Донати, которая еще долго занималась с ним после окончания судебного процесса – до того, как ему исполнилось 18 лет. Кроме того, он считал, что психолог использовала его, чтобы заработать и продвинуться по карьерной лестнице. Все потому что после того, как детей изъяли из семей, доктор получила важную должность и, по словам Дарио, «целую кучу денег», хотя он не уточнил, что именно имеет в виду. За время нашего разговора он дважды использовал словосочетание «промывать мозги».
– Люди, которые пытались мне помочь, на самом деле разрушали мою семью, – добавил он, намекая на разногласия между доктором Донати и госпожой Тонини. Приемная мать Дарио начала работать с доктором Донати над рядом вопросов, касающихся опекунства, но ей не заплатили то, что должны были. Дарио не вдавался в детали.
Для него это все было в прошлом. Дарио просто хотел забыть о произошедшем как можно быстрее, особенно после того, как ему столько раз пришлось менять школы и переезжать из города в город. Его травмировал страх преследования, терзающий его долгие годы. Весь подростковый период он жил в страхе.
– Они пришли за мной, когда я был в средней школе… То есть все эти люди искали меня и в школе… Так или иначе, учителя прогоняли их, старались убедиться, что они меня не увидят. У меня вечно была паранойя.
Паранойя последовала за Дарио и в Модену, где он жил, когда ему исполнилось 20. По какой-то загадочной причине он «был уверен, что они найдут и убьют» его, а потому старался не ходить по одному и тому же маршруту. Он не знал, чем закончилась вся та история, сколько было подозреваемых, сколько приговоров, сколько других детей. О деле Дарио знал только то, что коснулось лично его. Вспоминая те годы и людей, имена которых он назвал, Дарио уже не мог понять, где реальность, а где его кошмары, где настоящие люди, а где видения, что он прожил, а что придумал. Насилие в доме Гальера он помнил «обрывками», а вот из того, что было после этого – почти ничего.
– Помнишь, как был на кладбище? – спросила Алессия.
Поколебавшись несколько мгновений, Дарио ответил:
– Я помню, ну то есть стены, какие-то каменные стены… но я даже не знаю, кладбище это или заброшенный дом, понимаете… Ну то есть что-то я припоминаю, например маленькие красные огоньки… и какие-то цветные окна…
Если истории, которые он бесконечно повторял в детстве, вызвали в памяти только три, может быть, четыре образа, то что он помнил о событиях на кладбищах?
– А как ты думаешь, ты на самом деле убивал тех детей? – прямо спросил я.
Дарио вздохнул:
– Я помню это, потому что еще лет 5 назад это давило на меня.
– Помнишь, как убил мальчика на кладбище?
– Да.
– Но ты знаешь, что тело так и не нашли?
– Нет…
– Ты не знал?
– Ну, я вроде как знаю, что кого-то там схватили и посадили… Но что они ничего не нашли? Нет, мне об этом никто не говорил.
Мы с Алессией были первыми, кто сказал Дарио, что все преступления происходили лишь у него в голове. Психологи, которые работали с ним во время разбирательства, особенно доктор Донати, не озаботились тем, чтобы рассказать ему о результатах расследований. Впервые за нашу встречу казалось, что блондин в очках и вязаной шапке испытал облегчение. Может быть, теперь он сможет избавиться от чувства вины, которое терзало его все детство и подростковый период. Может быть, он совсем не был убийцей, которым так долго себя считал.
– Какое воспоминание преследует тебя навязчивее остальных? – спросил я.
Дарио вернулся к самому началу. Старая рана, которая мучила его годами. Не преследования, не сатанинские ритуалы, не насилие. Четкое и реальное воспоминание: утро 26 декабря 1993 года, когда ему было всего 3 года. В тот день социальная работница пришла домой к Оддине, заставила его одеться и отвезла его в учреждение монахинь, где ему пришлось начать новую жизнь.
– Я чувствовал себя таким потерянным… Меня куда-то отвезли и даже не потрудились объяснить, что происходит… Забрали и отвезли в Ченаколо.
Мы договорились встретиться на днях. Дарио хотел узнать больше, вернуться туда, где все началось, пройти по стопам своих же показаний и понять, что изменило его жизнь. Мы отправили ему материал о подобных делах в США и Великобритании, хотели заверить его, что пусть у него и есть глубоко укоренившиеся воспоминания о резне на кладбищах, этого никогда не было. Казалось, что эта мысль изменит жизнь Дарио. Он написал мне, что воспоминания привели его к проблемам с алкоголем, но теперь ему стало немного лучше. Видимо, он всю ночь читал, потому что утром он отправил нам короткое электронное письмо.
«конечно ребенок будет говорить о притворстве, 8 часов стресса и давления, после такого прост хочешь лечь спать. мне жаль всех тех хороших людей, которых арестовали. еще три года назад я во все верил. или внутри мб вы Не знаете, правда это или нет. но если вы многого не помните то потом понимаете что вас использовали как хотели или для своих целей. я знаю что я виноват, меня бы могли просто забрать, не вмешивая в это людей которые никак не относятся к этой истории. Тысячи детей снова и снова это повторяли, просто называя разные имена. у главы ритуалов всегда было странное имя. в моем случае дьявол. чем больше продолжаешь тем больше просто надеешься что никто не придет преподать тебе урок который ты заслужил. для меня уже больше года прошло с тех пор как я сомневался в этом. я пытаюсь не думать об этом слишком много. но я злюсь на людей которые меня использовали!!»[13]
После того как Дарио перестал ходить к доктору Донати, он начал вспоминать все больше реальных событий, что только укрепляло его сомнения в том, что он говорил в прошлом. Он терпеть не мог психологов и социальных работников, которые занимались с ним. Теперь Дарио казалось, что он видит ситуацию более четко, хотя некоторые его письма казались слегка безумными. Я спросил, можем ли мы встретиться и выпить кофе, но он пропал, и целый день мы ничего от него не слышали. Забеспокоившись, мы попробовали до него дозвониться. Вот как он ответил:
«Попробуйте еще раз заявиться ко мне домой и посадить мою семью и увидите что будет. Держитесь подальше от меня и людей рядом со мной если не хотите проблем с карабинерами. Я не хочу иметь ничего общего со своим прошлым и с такими дерьмовыми людьми как вы».
Резкая перемена в настроении. Мы с Алессией предположили, что до него кто-то добрался. Дарио не отвечал на наши сообщения, и смысла настаивать не было. Затем через несколько дней нам в интернете написал Маттео. Он хотел сказать что-то важное и просил позвонить ему. Казалось, что у него паранойя: Маттео постоянно говорил, как боится, что его убьет или закроет в психиатрической больнице враг без лица и имени. Маттео говорил «Они»:
Если за 60 дней со мной ничего не произойдет, я расскажу все что знаю, но если они что-то со мной сделают, покажите это сообщение своим юристам… Они придут сегодня ночью… для меня все кончено, если они меня не убьют, то сделают так, чтобы это выглядело как самоубийство… если я переживу ночь (что маловероятно) мы придумаем как встретиться… Они пытаются поиметь меня, я пережил ночь, но конечно же они доберутся до меня и днем (оставят мне что-нибудь дома а потом сдерут кожу заживо фейковыми военными/в тюрьме/самоубийством).