Вероника была пухленькой девочкой с вьющимися волосами и хрипловатым голосом. Приятная, приветливая, вежливая и общительная. Она была готова сотрудничать и предоставить следователям всю информацию, которую только могла вспомнить. Хотя Пьетро был похож на нее внешне, ведь они оба были точной копией Дельфино, характер у него был совсем другой. Возможно, сказывалась разница в возрасте в 2 года. Когда мальчик говорил, он казался то скучающим, то рассеянным, то хихикал, то жевал жвачку. У меня сложилось отчетливое впечатление, что мальчик проверял, как далеко он сможет зайти, прежде чем доктор Рочча и судья Цирольди перестанут ему верить. Как будто встреча, которая должна была определить судьбу всей семьи мальчика, была для него просто игрой.
– Дядя Эмидио выключил свет и нарядился черным дьяволом. У него вытекала кровь вот отсюда, – Пьетро указал на уголок своего рта. – Знаете, как та штука, которая продается в магазинах. Это красный маркер. Затем он вставлял свои зубные протезы… Он говорил, что вырвет наши сердца и глаза.
– Когда ты понял, что это он? – спросила пораженная доктор Рочча.
– Я снял его маску, тогда и понял.
На следующий день мальчик рассказал то же самое, только исправил одну деталь – теперь под маской был дядя Джузеппе, а не Эмидио.
– Я снял его маску, так что он схватил меня и начал делать мне больно… бамбуковой палкой. Он заставил меня снять рубашку и бил меня по спине.
– А затем? – подтолкнула его доктор Рочча.
– Он бил меня по лицу и пинал в лицо.
– А твои родители там были?
– В тот день их там не было.
– А когда ты пришел домой, родители ничего не заметили?
– Нет… На следующее утро все исчезло.
Казалось, что у доктора Рочча нет слов. Она решила не давить на мальчика дальше.
– А дядя Джулиано тоже там был? – спросил судья Цирольди.
– Нет, – ответил Пьетро, очистив имя дяди и противореча версии Кристины.
В особо разговорчивом настроении Пьетро перечислял все инструменты, которыми его мучили дяди и их подручные. Например, иногда они привязывали его к кресту и метали в него ножи. Кроме того, мальчик признался во впечатляющем количестве убийств и пыток других неопознанных несовершеннолетних. Однако эта игра в небылицы постепенно меняла восприятие мальчиком реальности, превращая ее в гротескный фильм ужасов, в котором он играл главную роль, а все вокруг хотели его убить. Пьетро все глубже погружался в пучину тревоги и паранойи. Его пришлось неоднократно заверять, что за дверью стоит полиция и ему ничего не грозит. Несколько раз, как Дарио и Вероника, он утверждал, что видел своих родителей или других сомнительных личностей в городе, куда переехал с приемной семьей. Мальчик даже попросил о переезде. Когда сестра пригласила его на свою конфирмацию[14], он ответил, что боится, что это место будет недостаточно «защищено».
Психологи признали, что внушили детям страх, что за ними кто-то придет. При допросе судьей доктор Джемелли сказала:
– Мы сказали детям, что к другим жертвам приходили подозреваемые по делу. Мы хотели, чтобы они сохраняли бдительность.
Они не учли, что само предупреждение, при том основанное на недоказанных фактах, зародило в детях страх преследования.
Со временем четверо детей Ковецци начали вести себя все беспокойнее. Беспричинные слезы, истерики и вспышки ярости. Федерико, младший сын, доставлял своим приемным родителям все больше хлопот: его комната вечно была в беспорядке, словно он ненавидел все окружающее и пытался от всего избавиться. Вероника и Пьетро испытывали глубокое чувство вины перед своими младшими за то, что были вынуждены подвергать их сексуальному насилию и не смогли остановить родителей. Некоторое время маленькая Аврора, все еще запертая в Ченаколо-Франческано в ожидании приемной семьи, и вовсе не хотела ни с кем видеться.
– Аврора, что ты делала с мамой, папой, братьями и сестрами? – спросила на закрытом слушании доктор Сабрина Фарчи, одна из туринских психологов. Они сидели на полу и играли с кукольным домиком.
– Не знаю, – ответила девочка, сосредоточившись на игрушках. Ей только исполнилось 4 года – о каком допросе может идти речь?
– «Я не знаю»… – задумчиво повторила доктор Фарчи. – Так можно сказать вместо «Я не хочу об этом говорить». Думаю, ты знаешь. Может, тебе просто неприятно это вспоминать. Хочешь рассказать об этом?
– Нет.
– Тогда я не смогу тебе помочь, Аврора.
Но в последующие дни Аврора приняла помощь доктора и начала отвечать на ее вопросы.
– Я не понимаю, почему ты больше не хочешь домой.
– Потому что мама и папа делали мне больно.
– Что они делали? Можешь мне рассказать?
– Нет.
– Почему нет?
– Они шлепали меня по попе.
Со временем они нашли Авроре новый дом, и она выросла далеко-далеко от родного города и семьи. Лорена так и не увидела ее снова, даже на фото. Мне тоже не удалось ее найти. Тем не менее мы с Алессией смогли найти Веронику и Федерико, и они оба терпеливо выслушали причину, по которой мы ни с того ни с сего заявились к ним на порог. Они все еще жили со своими приемными семьями и не хотели заново проживать события своего прошлого. Это же касалось и Пьетро. Он жил в одной из стран Северной Европы. Когда я ему позвонил, выяснилось, что воспоминания о тех страшных годах он тоже хранил под замком. Смерть отца не расстроила никого из них, и никто не хотел иметь ничего общего со своей биологической матерью.
То же самое относилось и к Кристине. Для нее прошлое было лишь прошлым, куда нет причин возвращаться. Ее мать умерла в тюрьме, а своего отца, Джулиано, и дядей она боялась до дрожи. Первая приемная семья, взявшая Кристину к себе, когда ей было 8 лет, не смогла прожить с ней дольше нескольких месяцев. Девочка была неряшливой, непривычной к чистоте, обладала трудным характером и постоянно закатывала истерики. Кристина разрушала жизнь своей приемной матери Гильды и терроризировала ее младших дочерей рассказами о кладбищах и мертвецах, а потому Гильда не могла оставить ее у себя. К тому же ей надоело мириться с психологами, которые каждый раз после общения с Кристиной напоминали: «Будьте осторожны, когда будете уходить. Покидая отделение нейропсихиатрии, будьте очень осторожны, избегайте слежки».
Итак, с комом в горле Гильда объяснила Кристине, что, возможно, они неподходящая для нее семья и девочка будет счастливее в другом месте. Социальные службы нашли ей другую семью, на этот раз в Имоле. Новыми сестрами Кристины должны были стать Джованна и Симона, которым было 18 и 16 лет соответственно. Но их краткое знакомство оказалось настолько негативным, что Джованна много лет спустя получила степень по психологии, выбрав Кристину в качестве темы своей диссертации. Социальные службы рассказали родителям Джованны и Симоны о детях из Басса-Моденезе, которые подвергались жестокому обращению со стороны своих семей, и тогда они предложили дочерям взять одного из этих детей к себе. Девочки были рады появлению младшей сестры или брата – кого-то, о ком можно было бы заботиться.
В их семью отправили Кристину. Девочка приехала 7 декабря 1999 года, и в качестве приветственного подарка Джованна и Симона вручили ей черные бархатные штаны и светло-серый топик, которые купили накануне специально для новой сестры.
Новой семье Кристину описали как «милую маленькую девочку, прилежную, трудолюбивую, любопытную, веселую, симпатичную и ласковую». Однако все их усилия помочь ей освоиться «постоянно сводились на нет двумя любимыми стратегиями Кристины: закатывать истерики и рыдать, как 3-летняя девочка, или лгать, капризничать и неподобающе себя вести, как 13-летняя», как позже писала Джованна. Вскоре Джованна, Симона и их родители поняли, что имеют дело с глубоко неуравновешенным ребенком.
«Кристина жила в своем мире, где она фантазировала и представляла себя Барби. Она была оторвана от реальности. Она часто пыталась брать наши вещи, в том числе личные, говорила неправду, ябедничала на нас с сестрой за то, что мы не делали. Ее отношения с одноклассниками в школе тоже были плохими. Она постоянно меняла друзей, рассказывала людям разные вещи про себя: иногда что-то нормальное, а иногда что-то мрачное и, вероятно, далекое от реальности. Из-за этого одноклассники постарались отстраниться от нее. Так или иначе, Кристина больше предпочитала компанию взрослых, потому что это было для нее удобнее: в силу своей роли взрослые могли и должны были давать ей больше внимания и подарков. Отношения она строила исходя из выгоды, которую они могли ей принести, и быстро отстранялась, если не получала то, чего хотела. Мы с сестрой не воспринимали ее как члена семьи. Это была чужая маленькая девочка, из-за которой ругались наши родители, которая утомляла мою маму и любого взрослого, который за ней присматривал. Она была вруньей, рассказывающей мрачные истории в ванной каждое утро (хотя, может быть, некоторые из моих воспоминаний об этом уже скомпрометированы внушением), которая обвиняла нас во всем подряд и которой было на нас плевать».
Достаточно жесткий анализ того, кем стала Кристина и некоторые другие дети после изъятия из их родных семей.
«Меньше всего во всем этом мне нравилось поведение социальных работников, психологов и учителей… Они убедили Кристину в том, что мы – неподходящая семья (как и ее первая приемная семья, и родная семья), и она ни в чем не виновата. Они даже убедили ее, что она может менять семьи сколько угодно, пока не найдет подходящую. Я считаю, что такой подход навредил и ей, и нам. Ознакомившись с литературой на эту тему, я убеждена, что это морально и методологически неправильно».
Джованна считала, что заявления Кристины психологам и судьям относятся к категории «решетчатых обвинений» (англ. latticed allegations), частый случай при групповом заражении. «Отличительная черта решетчатых обвинений – большое количество бесед, навязанных детям психологами, чтобы получить как можно больше информации».