Сестрой Даниэлы была Моника Рода – жена Джулиано Морселли и мать Кристины. До того, как Кристину забрали, они вместе с двоюродной сестрой Соней проводили вторую половину дня в гостях у бабушки, пока Моника и Даниэла работали. Разница в их возрасте была всего лишь год, и они были очень близки. Обычно они играли с Барби и рисовали. Иногда Соня сердилась на Кристину за то, что та копировала ее, но, ночуя у бабушки, они делили постель, смеялись и рассказывали друг другу истории, пока их не одолевал сон, – никаких серьезных конфликтов. А иногда Кристина проводила вторую половину дня в доме своей тети – Даниэла относилась к ней как ко второй дочери.
На тот момент Даниэла жила вдвоем с Соней в Финале-Эмилии после тяжелого развода. Ее старший сын жил с отцом в Масса-Финалезе.
В июле 1998 года Кристина исчезла. Соня не до конца понимала, что такое «изъятие», но знала, что с ее двоюродной сестрой произошло что-то страшное. Через несколько месяцев Кристина обвинила всю семью отца, включая братьев Джулиано и его сестру Лорену вместе с мужем и четырьмя детьми, в сексуальном насилии. Кристина сказала следователям, что ее двоюродная сестра по матери тоже ходила на кладбища. По вечерам ее туда возил Массимо, отец, который тоже входит в число педофилов-дьяволопоклонников. 12 ноября 1998 года, когда полиция пришла к семьям Морселли и Ковецци, они отправили одну машину арестовать Массимо, а другую – забрать Соню у Даниэлы. На часах было 6 часов утра. Заспанная Даниэла открыла дверь и обнаружила за ней мужчин в форме и социального работника.
– Мэм, мы вынуждены забрать вашу дочь.
– В смысле «забрать»?
Соня еще не до конца проснулась. Такое количество людей напугало ее, и она расплакалась.
– Мэм, успокойте ребенка, она очень возбуждена… Соберите для нее сумку с необходимыми вещами.
– В смысле «необходимыми»? Куда вы ее везете? – Даниэла начала паниковать.
Женщина-полицейский присматривала за тем, как одевается в своей комнате Соня. Едва сдерживая слезы, Даниэла надела рюкзак на плечи дочери и пообещала, что заберет ее тем же вечером. Несколько часов спустя, в полицейском участке Мирандолы, Марчелло Бургони из социальной службы вручил ей постановление о приостановлении ее опеки. Выйдя на улицу, Даниэла столкнулась с Лореной и Дельфино. Никто не понимал, что происходит и как их хрупкая и неуверенная в себе племянница могла устроить такой хаос.
Мы встретились с Даниэлой через несколько месяцев после внезапного звонка Сони. Женщина была измучена и разбита. Надежда когда-либо услышать голос дочери еще раз слабела с каждым годом.
В шкафу Сони лежало несколько игрушек, тетрадок и черный дневник с красной закладкой, последняя запись в котором датирована 12 ноября 1998 года. Печатными буквами в нем было написано домашнее задание на следующий день: «ИЗУЧИТЬ ГРЕЦИЮ». В ящике я нашел одно из сочинений Сони про поездку в городок недалеко от Мантуи. У девочки был аккуратный круглый почерк. Даниэла расплакалась, и мне пришлось сидя на полу утешать женщину, с которой я только что познакомился.
Раздался звонок в дверь. Это был Маурицио, брат Сони. Ему было невероятно тяжело переживать эту историю заново. Он говорил тихо, почти шепотом, и постоянно останавливался, чтобы вытереть слезы.
Они с Соней очень любили друг друга. Когда он достиг совершеннолетия, вместе с Даниэлой они обратились к частному детективу, который разыскал Соню в Реджо-Эмилии. Она жила в семье юриста – и не случайного юриста. Он работал на Ченаколо-Франческано. Маурицио отправился к Соне и столкнулся с ней около ее дома. Казалось, она была рада его видеть. Маурицио показал ей фотографии своей новорожденной дочери, которую тоже назвал Соней, и оставил сестре свой номер. «Мы с мамой будем ждать тебя, когда бы ты ни захотела вернуться». Но в этот самый момент приемная мать Сони перегнулась через балкон и жестом велела ему уйти. После этого он ничего не слышал о сестре.
И вот она снова была здесь – стеснительная маленькая девочка, которая вернулась из тени прошлого после долгого отсутствия, уничтожившего все счастье этого дома. К тому моменту девочка превратилась во взрослую женщину, у которой было двое детей. После того первого звонка Даниэле не пришлось долго ждать – Соня почти сразу же отправила сообщение: «Мам, это я, вот мой номер». Ситуация казалась нереальной. Двадцать лет прошло с тех пор, как дочка называла ее мамой, и вдруг Даниэле удалось услышать это обращение дважды за 10 минут – о таком она не могла и мечтать. Вскоре после этого они с Маурицио обнимали Соню посреди торгового центра. У всех троих было странное ощущение, будто они расстались только вчера.
Даниэла рассказала мне:
– Мы присели за столик поговорить, и она достала фотографию из кошелька. Это была наша фотография, сделанная, когда Соня была еще маленькой… Тогда сердце подсказало мне: «Эта девочка никогда тебя не забывала, никогда-никогда». Я снова ее мамочка, и я снова могу быть близка с ней.
Им было, что обсудить.
Несколько месяцев спустя Даниэла написала мне сообщение: «Соня попросила у меня ваш номер. Сказала, что хочет поговорить с вами». Я встретил Соню на втором этаже жилого дома за пределами Реджо-Эмилии. Она была немногословной женщиной. Всю юность Соня провела в молчании, страдая из-за разлуки с близкими. Матерью она стала в 23 года, и это изменило ее взгляд на мир. Она задумалась, до сих пор ли ее мама ждала ее возвращения. На протяжении многих лет психологи порочили ее мать, внушая Соне, что она злая и опасная женщина, но в тот момент она особенно в ней нуждалась.
– Я скучала по ней с момента рождения моей первой дочери. Я оказалась в родильной палате наедине с трехкилограммовой дочкой в руках. Тогда я даже не знала, как менять подгузники, и поняла… как сильно я по ней скучала… Я скучала по мелочам, мне не хватало советов, даже касательно того, как одеть ребенка… что делать, если случится это или то. То есть… кажется, что это глупость, но… у меня ничего не было.
С утра 12 ноября 1998 года Соня не встретила ни одного человека, кто полюбил бы ее так же сильно, как собственная мать. Как и у Марты, приемные родители Сони были намного старше:
– Они были холодными и отстраненными. Ему было 77, а ей – 64. Я чувствовала себя объектом, который просто забрали из одного места и отдали в другое.
На пороге 30 лет Соня осознала, что это было самое настоящее похищение. Долгое время женщина испытывала смутную злость по отношению к своим психологам, но теперь она разгорелась по-настоящему.
– Я помню все, что случилось со мной… все. Я хочу увидеть, как этих людей убирают с их должностей. Они не должны даже приближаться к детям. Это все, о чем я прошу. Мне больше ничего не нужно – ни извинений, ни денег, ничего. Мне плевать. Я хочу этого ради детей, чтобы им не пришлось переживать то, через что прошла я.
Полиция отвезла Соню в специализированный центр в Форли, а затем отдали в приемную семью. Она думала, что мама заберет ее тем же вечером, и не знала, что Даниэла не могла искать ее или видеться с ней под риском ареста.
Ее отец, Массимо, был задержан и оказался в числе обвиняемых по делу Педофилов-2. Сначала его признали виновным, но затем оправдали в апелляционном и кассационным судах. В отличие от других детей, которых допрашивали психологи и судьи, Соня так и не заговорила. Она никого не обвиняла и все отрицала. Изнасилования, кладбища, сатанистов – все.
Даниэла не попала под обвинение, но ей пришлось посещать встречи с психологом, который оценивал родителей, связанных с делом. Как и при работе с другими родителями, психолог намекнул, что Даниэла сможет увидеться с дочерью снова, только если признает факт насилия. Даниэла все отрицала. Массимо мог быть ужасным мужем и отсутствующим отцом, но он не делал ничего подобного с их дочерью – в этом она была уверена.
Тем временем Соня начала встречаться с Валерией Донати, которая, как и всегда, не теряла времени даром.
– Она сказала, что моя мама была плохой, потому что не защищала меня, позволяла отцу делать со мной все это, издеваться надо мной и водить на кладбища. Что моя мама прикрывала его.
Соня отрицала это как словами, так и долгим, неловким молчанием. Достаточно скоро она поняла, что психолога не устраивал ответ «со мной ничего не случилось».
Ее двоюродная сестра Кристина выдвинула несколько очень серьезных обвинений, которые требовали немедленного вмешательства. О встрече с мамой не могло быть и речи, по крайней мере, пока Соня настаивала, что с ней ничего не произошло.
– Я должна была забыть о ней… Мне не разрешали видеться с ней, пока я не расскажу им то же, что говорили другие дети.
Но Соня не сдавалась. Даже когда доктор Донати и госпожа Бенати готовили ее к осмотру у доктора Маджиони.
– Они сказали, что если она не достанет камеру, то все хорошо. Мне стоит беспокоиться, только если она будет делать фотографии, ведь это значит, что есть признаки насилия.
Это была ложь. Во время осмотра предполагаемых жертв жестокого обращения с детьми фотографии делаются обязательно, ведь впоследствии они служат как улики. Доктор сфотографировала ее интимные места и заявила, что обнаружила следы жестокого обращения. Кого волнует, что консультант на суде выразил сильные сомнения по этому поводу? Верно, никого, раз доктор Маджиони сказала, что признаки есть, – этого было достаточно.
– На каждой встрече они напоминали мне, что осмотр многое показал, поэтому молчать бесполезно. Признаки насилия были очевидны, так что никаких сомнений не оставалось. Все и так было ясно.
Мы сидели в ее доме на диване, пока Соня рассказывала эту историю. Иногда она замолкала и тихо плакала. Без всхлипов, позволяя слезам просто струиться по ее щекам.
– Я говорила им, что все это неправда. Мне было плевать, что говорили Донати и Маджиони, – со злостью сказала Кристина. Жаль, докторов это не остановило, и они стали вести себя лишь более агрессивно. – Они говорили, что я врунья и трусишка, что они знали правду… потому что другие дети уже все им рассказали. Явное и прямое психологическое насилие, вот что это было. Ну то есть она говорила с маленькой рыдающей девочкой по часу в неделю на протяжении четырех с половиной лет… И без тени сомнения продолжала давить на нее, убеждая ее в своей версии событий. Мои слова не имели никакого значения.