отодвинуть ее в сторону в тот момент, когда следует, наоборот, приблизить. Приникнуть к живительному роднику, как пишут в сентиментальных романах. А она бы, в свою очередь, приникла к нему. Сама Инга понимала супружество именно так.
Вот Треопалов бы, наверное, никогда не шуганул свою невесту. Он просто не способен на такое — у него это на лице написано.
— Вечером я тебе позвоню, — не замечая ее состояния, пообещал Григорьев. — Уже после всего. Кстати, хочешь посмотреть хорошее кино? Мне дали кассету. Анонс симпатичный. Одна девица устраивается секретаршей к вампиру и в первый же вечер задерживается в офисе допоздна…
— Не хочу смотреть кино, — дрогнувшим голосом ответила Инга. — Я лучше в ванне полежу. А ты смотри себе на здоровье.
Она отправилась в ванную комнату, закрыла дверь и решительно повернула ручку. Все ее мысли вертелись вокруг Нади. Это не может быть правдой! Чтобы Хомутова приходила сюда в ее отсутствие?! Слишком цинично, нежизненно как-то. Ну, Не может такого быть, и все.
Если она бывает здесь, должны остаться следы.
Инга начала открывать шкафчики в поисках этих следов и тут же резко одернула себя. Замерла на месте. В кого она превращается? В фурию, которая отслеживает каждый шаг своего благоверного? «Боря, смотри только на меня. Не отрываясь. Взгляд вправо или влево считается изменой». К черту!
Инга со злостью шваркнула дверцей шкафчика и включила душ. «Не буду ревновать. Хомутов — тоже не подарок. Почему я должна ему верить, а Григорьеву — нет? Я же собираюсь замуж за Бориса».
Однако всю ночь она вертелась на постели и вставала то попить, то поправить занавеску, то взбить подушку. Григорьев лежал рядом, точно деревянный истукан. В последнее время он стал вести себя с ней, как дорогой друг — целовал на ночь, и все. А она слышала, что обычно бывает наоборот — мужчины в трудную минуту ищут утешения женщин. Или Григорьеву вообще не нужны утешения, или он находит утешение у других женщин.
У Нади, например.
«Да что со мной такое? — вознегодовала Инга. — Меня просто заклинило на этой Наде! Никогда не думала, что вообще способна на ревность.
Я же современная женщина. Я умная. Я симпатичная. Мне не подобает ревновать». Однако заклинания не действовали.
Утром она появилась на кухне бледная и несчастная. Хотя она не плакала, глаза припухли и смотрели тускло, как будто все ее плохие предположения уже подтвердились. Григорьев снова встал пораньше, чтобы позавтракать вместе с ней, и сам сварил кофе.
— Может быть, хочешь яичницу? — спросил он без выражения.
До сих пор этот его тон представлялся Инге таким домашним! Они привыкли друг к другу, им не нужны лишние слова. Но сегодня… Сегодня Григорьев казался ей вопиюще безразличным. «Да он скучный, как бухгалтерский отчет!» — неожиданно поняла она. Он и ее засушит своим равнодушием.
И у них будут засушенные дети. Он станет запрещать им смеяться за столом и валяться в снегу, потому что снег в городе грязный.
Инга помотала головой, чтобы прогнать наваждение, и ответила:
— Есть я совсем не хочу. Поем потом. А сейчас поеду.
— Я буду по тебе скучать, — неожиданно сказал Григорьев, как будто подслушал ее мысли и попытался восстановить свои позиции.
Обычно она говорила: «Я тоже», — но в этот раз не сказала, что для нее было почти подвигом.
Однако Григорьев ничего не заметил и чмокнул ее в освеженную персиковой пудрой щеку.
По дороге к метро Инга петляла по тротуару, точно путающий следы заяц. Ни одной подозрительной личности заметно не было. Хоть это хорошо.
У знакомого лотка сидела собака Аза и, закрыв глаза, мечтала о сардельках. Инга никогда не ела ничего из того, что продают на улице, но вынуждена была признать: запах от сарделек шел восхитительный. Можно только догадываться, какая тоскливая пустота царит в собачьем желудке.
Инга заплатила за сардельку и отвела Азу подальше, в уголок, чтобы добрые прохожие не пнули ее ногой просто потому, что у нее нет хозяина.
Та немедленно ожила, воспряла духом, и в глазах ее засветилась искренняя собачья радость. Больше всего Инга боялась, что Аза увяжется за ней, поэтому ушла быстро, не дожидаясь, пока та позавтракает.
В ее собственном желудке тоже царила пустота.
Только не от голода, а от ревности. Она открыла кабинет и начала заниматься своими прямыми обязанностями. Договаривалась о кладовке, где будут храниться тряпки, ведра и все, что необходимо уборщице. Разговаривала с самой уборщицей, звонила в спортивные магазины, на базы, обсуждала с Доброскоком и Хризопразской расписание занятий… И все это время ревность изводила ее, словно вздорная старуха, убежденная, что веси мир живет не по правилам.
Наконец Инга не выдержала и позвонила Таисии.
— Сегодня похороны, а Григорьев сказал, что мне не надо приходить.
— Что ж, — философски заключила подруга. — Вероятно, этому парню нужна женщина, которая ничем его не обременит, даже сочувствием.
— Вчера вечером, — продолжала Инга, — я пришла к нему и застала там Илью Хомутова. Они орали друг на друга и в конце даже подрались.
— Из-за Нади, — сказала Таисия.
— Откуда ты знаешь?
Та презрительно фыркнула.
— Ты сама говорила, что они бодаются из-за нее со школьной скамьи.
— Хомутов утверждал, что, когда меня нет, Надя проводит время с Григорьевым… Прямо там, в его квартире. Что ты думаешь по этому поводу?
— Не знаю, что и думать. Может, это интуиция, а может быть, хроническая ревность, переходящая в психоз.
— Тайка, если бы ты знала, какая на меня напала тоска! Я не знаю, что делать…
— Хочешь совет? — тотчас спросила подруга. — Чтобы зря не мучиться, узнай все сразу. Правду.
Только это тебя излечит. Как говорится, или клад в руки, или дух вон.
— А как я узнаю правду? — накинулась на нее Инга. — Кто мне ее расскажет?
— Конечно, никто, дурочка. Поступи, как нормальная женщина. Без всяких своих вывертов — совесть, честь, доверие… Скажи ему, что улетаешь в командировку на сутки. Закупать хулахупы на Уральском алюминиевом заводе. Сегодня у него трудный день, если он действительно нуждается в Надином утешении, то обязательно ее позовет.
— Ну?
— Что «ну»? Часа в два ночи ты являешься и открываешь дверь своим ключом. И узнаешь правду. Если Григорьев весь в алой помаде, а рядом с ним лежит Надя, облаченная в «Дикую орхидею», значит, твоя карта бита. А если на плите стоит выкипевший борщ и Борис спит в носках с газетой на голове, можешь смело намечать день свадьбы.
— Ты все упрощаешь! — рассердилась Инга.
Таисия тоже вышли из себя и повысила голос:
— Это ты все усложняешь! У тебя на все внутренние ограничения, как у автомата, торгующего кока-колой. Если ты уверена, что Борис тебе изменяет, то поймай его, черт побери, на месте преступления!
— А вдруг он мне не изменяет? — воскликнула Инга с отчаянием в голосе. — Вдруг все еще хуже и это он убил Анфису?
— У-у, — протянула Таисия. — Вон что тебя волнует. С этого и надо было начинать.
— Что бы ты сделала на моем месте? Если бы сомневалась?
— Я? — удивилась та. — Нашла у кого спрашивать. Я бы его бросила. Представляешь, как сразу станет просто жить? И ревновать не надо, и в убийстве подозревать. Нет жениха — нет проблемы.
— Ты рассуждаешь, как убийца.
— У тебя все убийцы, — парировала Таисия. — Кстати, я тебе говорила, что встречалась со Старом? Он тоже не верит, что Анфиса случайно отравилась.
— Он кого-нибудь подозревает? — с жадным любопытством спросила Инга.
— В некотором смысле. Он думает, что она отравилась не случайно, а специально.
— Зачем?
— Чтобы всем сразу стало плохо. Стас ее отлично знал. Говорит, она только выглядела белой и пушистой, а на самом деле была злыдня, каких поискать. Кстати, ты мотай на ус. Григорьев тоже может оказаться злыднем. Все-таки они родственники.
Положив трубку, Инга некоторое время металась по кабинету, но потом решила — баста. Она поступит так, как советует лучшая подруга. До сих пор она никогда никого не слушала, может быть, пора прислушаться к чужому мнению.
Протянув дрожащую руку к телефону, Инга набрала номер и замерла, ожидая ответа.
— Да? — гаркнул Григорьев. — Слушаю.
— Меня сегодня не будет, — с места в карьер понеслась Инга. — Уезжаю на сутки в командировку.
— В какую командировку? Зачем? Куда? — требовательно спросил он.
— За хулахупами, — трусливо ответила она. — На Уральский алюминиевый завод.
— На Ураль… — Григорьев на том конце провода неожиданно поперхнулся, а потом громко захохотал.
— И что смешного?
— Ой, не могу, — сказал он наконец. — Ничего, ничего. Поезжай, раз надо. Домой заскочишь?
— Совершенно точно нет, — безразличным тоном ответила она. — Я все уже купила в дорогу: полотенце, тапочки, зубную щетку… Зачем заезжать?
Документы у меня с собой, деньги тоже. Тем более что я только туда и сразу обратно.
— Я понял, сегодня не жду, — сказал он. — Целую и доброго пути.
Примерно так диспетчеры такси разговаривают по рации с шоферами: «Двадцать второй в пути?
Счастливого пути, двадцать второй!» Вспомнив о такси, Инга немедленно решила отрезать себе дорогу к отступлению и позвонила в таксопарк.
— Можно заказать машину? — напряженным голосом спросила она и назвала адрес и время. — Да, к главному входу, — спасибо.
После десяти вечера в медицинском центре стало совсем тихо. Сначала Инга листала купленный в Киоске журнал мод, но потом подумала, что следует держать газон и тот ужасный куст под контролем. Выключила свет и открыла жалюзи. На улице никого не было, но на стоянке скучало несколько автомобилей, значит, еще не все сотрудники разъехались по домам. Это радовало, позволяло не чувствовать себя одинокой.
Инга клятвенно пообещала себе, что если еще раз увидит белого человека, то не станет визжать и валить с ног всех попадающихся на пути профессоров и докторов, а по внутреннему телефону Вызовет охранника, и они вместе примут какое-нибудь взвешенное решение. Она специально узнала телефон поста охраны и затвердила его наизусть.