Фрэнк промолчал.
Стю посмотрел на то, что извлек из носа, так, словно это была только что найденная в раковине необыкновенная жемчужина, затем опять перевел взгляд на доктора.
– Ты только посмотри, как на ней джинсы сидят, а? Эх, хорошо бы ей вставить!
Фрэнк сосредоточился на трех уже вывинченных им шурупах и сосчитал до десяти, стараясь подавить в себе желание загнать один из них прямо в череп Стю.
– Надеюсь, у тебя хватит ума не пытаться к ней подъехать.
– А почему нет? Такой кадр! А я их повидал, знаю.
– Только попробуй, шериф тебе покажет.
– Шерифом меня не запугаешь.
– Ты меня поражаешь, Стю. Как ты можешь думать сейчас о сексе? Тебе не приходило в голову, что мы все тут запросто можем погибнуть еще сегодня ночью, может быть даже в следующую минуту?
– Тем больше оснований подъехать к ней, если удастся, – ответил Уоргл. – Черт возьми, если все равно помирать, так чего церемониться? Не пропадать же ей зря?! Да и другая ничего.
– Кто другая?
– Девчонка, – сказал Уоргл.
– Ей же только четырнадцать.
– То, что надо!
– Она же ребенок, Уоргл.
– Для этого уже вполне годится.
– Ты больной.
– А тебе бы разве не хотелось, Фрэнк, чтобы эти плотненькие хорошенькие ножки обвились вокруг тебя?
Отвертка выскользнула из головки шурупа и со скрежетом проехала по металлу.
Тихим, почти неслышным голосом, от которого тем не менее мгновенно сдуло ухмылку с физиономии Уоргла, Фрэнк произнес:
– Если только я услышу, что ты хоть одним своим вонючим пальцем дотронулся до этой девочки – или до любой другой, где бы то ни было и когда бы то ни было, – я не просто помогу отдать тебя под суд. Я тобой сам займусь. Я знаю, как это делать, Уоргл. Я не зря служил во Вьетнаме. Я там воевал, а не по штабам отсиживался. И знаю, как надо обращаться с такими, как ты. Хорошо расслышал? Понял меня?
На какое-то время Уоргл лишился дара речи и только бессмысленно смотрел в глаза Фрэнку.
Из разных углов довольно большой комнаты до них долетал шум разговоров, но разобрать слова было невозможно. Ясно было, что никто из окружающих не слышал Фрэнка и Уоргла и не понял смысла сцены, только что разыгравшейся возле радиостанции.
Наконец Уоргл моргнул, облизал губы, посмотрел вниз, на ботинки, поднял взгляд и изобразил на лице улыбку, которая должна была показать, что все сказанное раньше – чепуха, обычный, ничего не значащий треп.
– Да брось ты, Фрэнк, не психуй. И не заводись. Это же я так, несерьезно.
– Ты меня понял? – повторил Фрэнк.
– Понял, понял. Но говорю тебе, я же это несерьезно. Просто так, самая обычная трепотня. Что, ты никогда не слышал, как ребята треплются в раздевалке? Или сам не трепался? Ты же знаешь, что я ничего подобного не сделаю. Что я, извращенец какой, прости господи? Брось, Фрэнк, расслабься. О’кей?
Фрэнк посмотрел на него еще немного, а потом произнес:
– Давай-ка разберем это радио.
Тал Уитмен открыл высокий металлический сейф, в котором хранилось оружие.
– Боже, да здесь целый арсенал, – сказала Дженни Пэйдж.
Тал начал передавать ей оружие, а она раскладывала его на стоящем поблизости столе.
Для такого городка, как Сноуфилд, запасы огнестрельного оружия в сейфе были, пожалуй, чрезмерными. Две мощные винтовки со снайперскими прицелами. Два карабина. Два специальных короткоствольных ружья, которые применяются при уличных беспорядках: они стреляют пластмассовыми мягкими пулями и не могут никого убить. Две ракетницы. Два ружья для стрельбы гранатами со слезоточивым газом. Три револьвера: два тридцать восьмого калибра и один большой «смит-вессон-магнум».
Пока лейтенант выкладывал на стол коробки с патронами, Дженни взяла «магнум» и рассмотрела его повнимательнее.
– Чудовищная штука.
– Да. Таким быка остановить можно.
– А Пол держал здесь все в отличном состоянии.
– Похоже, вы разбираетесь в оружии, – сказал лейтенант, продолжая выкладывать коробки.
– Всегда терпеть его не могла. И никогда не думала, что обзаведусь своим, – ответила Дженни. – Но после того, как я здесь прожила месяца три, нам стала досаждать банда мотоциклистов, устроившая что-то вроде своего летнего лагеря возле шоссе на Маунт-Ларсон.
– «Хромированные дьяволы».
– Они, – подтвердила Дженни. – Мерзкие типы.
– Мягко говоря.
– Пару раз, когда я вечерами ездила по вызовам в Маунт-Ларсон или в Пайнвилль, ко мне приставали мотоциклисты. Они ехали и справа, и слева от моей машины, держались очень близко, так что это было небезопасно, скалились, махали руками, что-то кричали мне. В общем, вытворяли разные глупости. Ничего плохого они, в общем-то, не пытались делать, но я все равно чувствовала, что мне…
– Угрожают.
– Верно. Поэтому я купила револьвер, научилась стрелять и получила разрешение на ношение.
Лейтенант принялся вскрывать коробки с патронами.
– А воспользоваться хоть раз им пришлось?
– Ну, стрелять, слава богу, не пришлось ни разу, – сказала она. – Но показать один раз пришлось. Я ехала в Маунт-Ларсон, только-только стемнело, и «дьяволы» опять ко мне прицепились, но на этот раз не так, как обычно. Четверо окружили меня со всех сторон, взяли в «коробочку» и начали притормаживать, заставляя меня остановиться. В конце концов они все-таки вынудили меня встать прямо посередине дороги.
– Сердечко у вас, наверное, заколотилось, а?
– Еще как! Один из этих «дьяволов» слез с мотоцикла. Здоровый такой, больше шести футов ростом, с длинными курчавыми волосами и с бородой. Вокруг головы повязка. И золотая серьга в ухе. Прямо как пират.
– У него на ладонях не были вытатуированы глаза – красный и желтый?
– Точно! По крайней мере, на той руке, которой он оперся о ветровое стекло моей машины, когда смотрел на меня.
Лейтенант облокотился на стол, на котором было разложено оружие.
– Его зовут Джин Терр. Он главарь «Хромированных дьяволов». Одна из самых опасных банд подобного толка. Два или три раза он побывал за решеткой, но его никогда не сажали за что-нибудь серьезное, и он не задерживался подолгу. Всякий раз, когда казалось, что уж теперь-то он должен сесть крепко, кто-нибудь из его людей брал всю вину на себя. У него потрясающая власть над членами банды. Они сделают все, что он захочет. Они на него разве что не молятся. И даже попав в тюрьму, они сохраняют ему верность, а Джитер продолжает о них заботиться, переправляет им туда деньги, наркотики. Он знает, что мы не можем ничего ему сделать, и потому доводит нас почти до бешенства своей вежливостью: заявлениями о том, что всегда готов нам помочь, и вообще тем, что изображает из себя честного и сознательного гражданина. У него это любимая шутка. Так, значит, Джитер подошел к вашей машине и уставился на вас. И что же было дальше?
– Да. Он хотел, чтобы я вышла из машины, а я не хотела этого делать. Требовал опустить окно, чтобы нам не приходилось кричать. Я ответила, что не возражаю немного покричать. Тогда он пригрозил, что разобьет окно, если я его не опущу. Я понимала, что, если опущу окно, он просунет руку внутрь и отопрет дверь, поэтому решила лучше сама выйти из машины. Я ему сказала, что выйду, если он отойдет немного подальше. Он отошел, и я выхватила из-под сиденья револьвер. Как только я открыла дверцу и вышла, он на меня полез. А я воткнула ствол револьвера прямо ему в пузо. Револьвер был взведен, курок оттянут – это он сразу увидел и понял.
– Хотел бы я поглядеть на его физиономию в тот момент! – улыбнулся лейтенант Уитмен.
– Я была перепугана до смерти, – продолжала вспоминать Дженни. – Конечно, я боялась его. Но я боялась и того, что мне, может быть, придется выстрелить. Я даже не была уверена в том, смогу ли нажать на спусковой крючок. Но я понимала: нельзя показать Джитеру свою неуверенность.
– Если бы он ее увидел, он бы вас живьем сожрал.
– Вот и я так подумала. Поэтому держалась очень хладнокровно и очень твердо. Я ему сказала, что я врач, что я еду к тяжелому больному и что я очень тороплюсь. Говорила я тихо. Трое других сидели на своих мотоциклах: им не было видно револьвера и они не слышали, о чем мы говорили. Этот Джитер, как мне показалось, из разряда тех, кто скорее умрет, чем позволит, чтобы другие видели, как им командует женщина. Поэтому я не хотела, чтобы его дружки поняли, что происходит: тогда он мог бы выкинуть какую-нибудь глупость.
– Верно вы его раскусили, – одобрительно покачал головой лейтенант.
– Я напомнила, что ему самому может когда-нибудь понадобиться врач. Допустим, он врежется во что-нибудь на своем мотоцикле и будет валяться на дороге с тяжелой раной, и тут по вызову приеду я: если он сделает мне что-нибудь плохое, мне ведь захочется ему ответить тем же? Я ему сказала, что у врача много возможностей сделать так, чтобы рана была как можно более болезненной, чтобы она долго и тоже болезненно заживала, чтобы возникли всякие осложнения. И посоветовала подумать обо всем этом.
Лейтенант Уитмен пораженно смотрел на нее.
– Не знаю, – продолжала Дженни, – это ли на него подействовало или просто то, что у меня был револьвер. Но он смешался, а потом разыграл великолепную сцену для своих дружков. Он им сказал, что я знакомая его близкого друга. Сказал, что видел меня всего раз, несколько лет назад, и поэтому не сразу узнал. «Хромированным дьяволам» было велено оказывать мне всяческое почтение. Никто из них никогда не должен ко мне приставать. Потом он уселся на свой «харлей» и укатил, а остальные двинулись за ним.
– И после всего случившегося вы поехали в Маунт-Ларсон?
– А что же мне было делать? Пациент-то ждал.
– Невероятно.
– Но могу вам признаться: всю дорогу до Маунт-Ларсона меня трясло и прошибал холодный пот.
– И с тех пор ни один мотоциклист больше к вам не приставал?
– Наоборот, теперь, когда они меня обгоняют на местных дорогах, то всегда улыбаются и машут рукой.