– На протяжении первых четырех-шести часов после поражения, – продолжал Хоук, – жертва полностью сохраняет и физические силы, и способность действовать. В этот период страдает только ее мозг.
– Возникает параноидальное умопомешательство, – сказал Копперфилд. – Теряется способность логически мыслить, появляются чувства страха, ярости, утрачивается эмоциональный самоконтроль, возникает сильнейшая мания преследования, ощущение, будто абсолютно все замышляют против вас нечто очень скверное. И все это происходит на фоне развивающейся тяги к насилию. Короче говоря, шериф, газ Т – сто тридцать девять на период от четырех до шести часов превращает людей в роботов-убийц. Они начинают нападать друг на друга и на тех, кто находился вне зоны поражения и не подвергся воздействию газа. Можете себе представить, какое деморализующее влияние все это окажет на противника.
– Да уж, действительно, – проговорил Брайс. – А доктор Пэйдж вчера вечером первым делом предположила что-то подобное: что какие-нибудь мутанты-бактерии могли вызвать гибель одних людей, а других превратить в свихнувшихся бешеных убийц.
– Т – сто тридцать девять не болезнь, – немедленно уточнил Хоук. – Это нервно-паралитический газ. И, честно говоря, лично я предпочел бы, чтобы причиной всего здесь случившегося и в самом деле оказалось газовое нападение. Потому что, после того как газ рассеялся, никакой угрозы больше нет. Распространение бактериологического заражения предотвратить гораздо труднее.
– Если это действительно был газ, – сказал Копперфилд, – то он уже давным-давно рассеялся, но следы его должны были остаться буквально на всем в виде мельчайших капелек конденсата. Это мы выясним очень быстро.
Они прижались к стене, чтобы пропустить Нивена с его фотоаппартом.
– Доктор Хоук, вы сказали, что первая стадия поражения газом Т – сто тридцать девять продолжается от четырех до шести часов. А что потом? – спросила Дженни.
– Ну, – ответил Хоук, – вторая стадия летальна. Она длится от шести до двенадцати часов. Она начинается с распада эфферентных нервов и заканчивается параличом двигательных и дыхательных центров мозга.
– О господи! – проговорила Дженни.
– И что все это значит в переводе на обычный язык? – спросил Фрэнк.
– Это значит, – ответила Дженни, – что на второй стадии поражения, где-то в течение шести-двенадцати часов, Т – сто тридцать девять постепенно уменьшает регулятивные способности мозга – те, которые управляют телом, устанавливают частоту дыхания, биение сердца, наполнение кровеносных сосудов, определяют работу различных органов… У пострадавшего начинает неровно биться сердце, ему становится очень трудно дышать, и постепенно у него перестают работать все железы и органы. Может быть, сейчас вам кажется, что двенадцать часов – это не так уж и долго, но, уверяю вас, пострадавшему они покажутся целой вечностью. Начнутся рвота, понос, недержание, всякие прочие выделения, сильные и почти непрерывные судороги… И если при этом будут поражены только эфферентные нервы, а остальная часть нервной системы останется незатронутой, то все это будет сопровождаться невыносимыми, ни на минуту не прекращающимися болями.
– То есть от шести до двенадцати часов сплошного ада, – подтвердил Копперфилд.
– Пока не остановится сердце, – сказал Хоук, – или же пока не перестанут работать легкие и человек просто не задохнется.
Некоторое время все молчали, только Нивен продолжал щелкать фотоаппаратом.
– Но все-таки мне кажется, в том, что здесь произошло, нервно-паралитический газ не виноват, – сказала наконец Дженни. – И даже такой, как Т – сто тридцать девять: все это никак не объясняет ситуацию с отрезанными головами. Прежде всего, ни у одной из обнаруженных нами жертв не было никаких признаков рвоты или недержания.
– Ну, – возразил Копперфилд, – возможно, мы имеем дело с каким-нибудь производным от Т – сто тридцать девять, которое не вызывает таких симптомов. Или с каким-то иным газом.
– Никакой газ не объясняет мотылька, – заметил Тал Уитмен.
– А также и того, что произошло со Стю Уорглом, – добавил Фрэнк.
– Мотылька? – переспросил Копперфилд.
– Вы не хотели слушать об этом прежде, чем увидите все собственными глазами, – напомнил генералу Брайс. – Но сейчас, мне кажется, настало время…
– Я закончил, – произнес Нивен.
– Отлично, – сказал Копперфилд. – Шериф, доктор Пэйдж и все остальные, пожалуйста. Мы будем очень признательны, если теперь вы все помолчите до тех пор, пока мы не закончим здесь всю работу.
Члены бригады генерала немедленно принялись за дело. Ямагути и Беттенби перенесли отрезанные головы в специальные контейнеры для проб, облицованные изнутри фарфором и снабженные герметически закрывающимися крышками. Вальдес осторожно высвободил скалку из державших ее рук, а сами руки положил в третий такой же контейнер. Хоук наскреб в небольшой пластиковый сосуд немного муки с рабочего стола: сухая мука должна была впитать в себя и сохранить вплоть до настоящего времени какое-то количество нервно-паралитического газа – если, конечно, его применение и вправду имело здесь место. Хоук взял также пробу теста, заготовленного на утро и лежавшего сейчас под скалкой. Голдстейн и Робертс внимательно осмотрели печи, в которых лежали раньше головы, а потом Голдстейн при помощи маленького, работающего на батарейках пылесоса взял пробу пыли и золы из первой печи. Когда эта операция была завершена, Робертс снял с пылесоса мешочек со всем, что в него попало, тщательно заклеил и надписал его, а Голдстейн тем временем проделал то же самое на второй печи.
Все специалисты из команды генерала были чем-то заняты, за исключением только тех двоих, на шлемах которых не были обозначены их имена. Эти двое просто стояли в стороне и наблюдали.
Брайс, в свою очередь, наблюдал за ними, гадая, кто это может быть и какие задачи они тут выполняют.
Все, кто был занят каким-нибудь делом, говорили вслух о том, что они делают и что при этом им удалось увидеть или установить, но они пользовались каким-то специальным жаргоном, которого Брайс не понимал. Говорили они, однако, строго поочередно, ни разу не получилось так, чтобы два человека заговорили вдруг одновременно. Это обстоятельство, а также тот факт, что Копперфилд попросил всех остальных помолчать, наводили на мысль, что все их разговоры записываются.
Среди различных приборов и приспособлений, закрепленных на поясе Копперфилда, оказался и магнитофон, соединенный проводом с вмонтированной в костюм системой связи. Брайс разглядел, что катушки магнитофона крутятся.
Когда эксперты закончили все свои дела на кухне булочной, Копперфилд проговорил:
– Здесь все, шериф. Куда теперь?
– А это вы выключать не будете, пока мы туда не доберемся? – спросил Брайс, кивком показывая на магнитофон.
– Нет. Мы начали вести запись с того момента, как проехали шлагбаум, и будем вести ее непрерывно до тех пор, пока не установим точно, что же произошло в этом городке. Так что если что-то случится, если все мы погибнем прежде, чем успеем отыскать объяснение, то следующая бригада будет знать каждый наш шаг. Им не придется начинать все снова, и, может быть, в их распоряжении окажется даже подробнейшая запись той фатальной ошибки, которую мы совершим и которая приведет к нашей гибели.
Следующей их остановкой был магазин, торгующий произведениями прикладного искусства, с примыкающей к нему небольшой выставочной галереей – тот самый, куда накануне вечером заходил Фрэнк Отри с тремя полицейскими. Теперь он снова провел всю группу по выставочному залу, через небольшое конторское помещение в задней части магазина и вверх по лестнице, в квартиру на втором этаже.
Фрэнку казалось, что во всей этой сцене было нечто комическое: по узенькой лестнице неуклюже карабкаются вверх космонавты, лица их, скрытые за плексигласовыми щитками шлемов, по-театральному озабочены, шум тяжелого дыхания, усиленный замкнутым внутренним пространством скафандров, а потом еще и системой связи, воспроизводится укрепленными снаружи динамиками, рождая какие-то неестественно громкие и зловещие звуки. Все это было похоже на кадры из научно-фантастических фильмов, какие снимали в пятидесятые годы – «Нападение инопланетян» или что-нибудь в таком роде, – и Фрэнк не мог сдержать улыбку.
Но легкая его улыбка сразу исчезла, едва только он вошел на кухню и снова увидел труп погибшего мужчины. Тело лежало там же, где они обнаружили его накануне, у самого холодильника, одетое только в голубые брюки от пижамы. Оно было все так же покрыто синяками и кровоподтеками, и по-прежнему смотрели куда-то вверх широко раскрытые, застывшие от ужаса и ничего уже не видящие глаза.
Фрэнк отошел в сторону, освобождая проход Копперфилду и его людям, и присоединился к Брайсу, вставшему около кухонного стола, на котором находился тостер.
Копперфилд снова попросил всех, кто не участвовал в осмотре места и трупа, помолчать, а эксперты из его команды живо принялись за дело. Осторожно ступая между разбросанными по полу остатками так и не приготовленного сэндвича, они сгрудились возле трупа.
Через несколько минут предварительный осмотр тела был закончен.
– Мы возьмем его на вскрытие, – сказал Копперфилд, поворачиваясь к Брайсу.
– Вы все еще полагаете, что мы сталкиваемся тут с каким-то обычным бактериологическим заражением? – повторил Брайс вопрос, который он задавал и в булочной.
– Да, это вполне вероятно, – ответил генерал.
– А все эти синяки и кровоподтеки? – спросил Тал.
– Это может быть аллергическая реакция на нервно-паралитический газ, – сказал Хоук.
– Поднимите пижаму на ноге, – проговорила Дженни. – Эти симптомы есть даже на той части тела, которая не соприкасалась с газом.
– Да, верно, – подтвердил Копперфилд. – Мы уже видели.
– Почему же они там образовались?
– Подобные газы обладают обычно сильной проникающей способностью, – сказал Хоук. – Они проходят через большинство тканей. Пожалуй, единственное, что способно защитить от них, – это виниловые или прорезиненные ткани и костюмы.