– Неплохо выглядишь, – сказал он своему отражению.
Потом обошел весь дом, разыскивая оружие. Но ничего не нашел.
Ну ладно, значит, оно где-то припрятано. Если потребуется, он разнесет весь этот дом в щепки, но оружие найдет.
Начал он со спальни. Он вывалил на пол все, что было в ящиках комода и гардероба. Оружия не было. Он вытряхнул все из большого стенного шкафа: одежду, ботинки, чемоданы, какие-то коробки, гладильную доску. Оружия не было и там. Он свернул ковер и внимательно изучил пол в поисках какого-нибудь тайника. Но и здесь тоже ничего не обнаружил.
Полчаса спустя он был весь мокрый от пота, но совершенно не чувствовал усталости. Наоборот, его охватило приятное возбуждение. Он оглядел учиненный им разгром и испытал странное удовлетворение. Комната имела такой вид, как будто в ней взорвался артиллерийский снаряд.
Он перешел в следующую комнату, взламывая, круша, вываливая на пол, переворачивая и ломая все, что попадалось ему под руку.
Ему очень хотелось отыскать оружие.
Но и сама процедура поисков доставляла ему удовольствие.
Глава 30Несколько ответов и новые вопросы
Этот дом поражал аккуратностью и чистотой, но его цветовая гамма и обилие везде и всюду виньеточек, оборочек и кружевных украшений выводили Брайса Хэммонда из равновесия. Все в доме было либо зеленого, либо желтого цвета. Абсолютно все. Ковры на полу были зеленые, стены бледно-желтые. В гостиной диваны были обиты желто-зеленым материалом с цветочным орнаментом, причем таких кричащих оттенков, что хотелось надеть темные очки. Два стоявших в комнате кресла были изумрудно-зеленого цвета, а две кушетки – канареечно-желтого. Желтые керамические лампы были накрыты зелеными волнистыми абажурами с кружавчиками и зеленовато-желтым орнаментом. На стене висели две большие картины: на каждой из них были изображены желтые маргаритки на зеленеющем поле. В спальне было еще хуже: обои с крупными цветами были намного ярче обивки на диванах в гостиной, а ярко-желтые драпировки дополнялись такими же оборчатыми занавесочками. По кровати было разбросано около десятка декоративных подушечек: часть из них была зеленого цвета с кружевными желтыми оборками, другая часть – желтого цвета, но с зелеными кружевами.
По словам Дженни, в этом доме жили Эд и Тереза Ланге, три их сына-подростка и семидесятилетняя мать Терезы.
Обитателей дома они не нашли. Брайс порадовался хотя бы тому, что в доме не было трупов: посиневшие и раздувшиеся мертвецы выглядели бы среди этого почти маниакально жизнерадостного окружения особенно жутко.
Кухня тоже была выдержана в зеленой и желтой гамме.
Подойдя к мойке, Тал Уитмен вдруг произнес:
– Вот это да! Взгляните-ка, шеф.
Брайс, Дженни и капитан Аркхэм подошли к Талу, двое других полицейских остались сзади, в дверях, вместе с Лизой. Невозможно было угадать заранее, что обнаружится вдруг в кухонной мойке в этом городке, посреди всего этого кошмара. Быть может, чья-нибудь голова. Или еще одна пара отрезанных рук. Или еще что-нибудь похуже.
Но на этот раз ничего ужасного в мойке не было. Просто странное.
– Хватит на ювелирный магазин среднего размера, – сказал Тал.
Двойная мойка была доверху наполнена ювелирными изделиями и украшениями. В основном это были наручные часы и всевозможные кольца. Часы здесь были и мужские, и женские, всех марок: «Таймекс», «Сейко», «Булова» и даже одни «Ролекс». Некоторые были на браслетах, некоторые – без них, но не было ни одной пары часов на кожаном или пластмассовом ремешке. Здесь были десятки обручальных колец, их бриллианты ярко сверкали из мойки. Много было колец и перстней с камнями, соответствующими знаку зодиака: с гранатами, аметистами, гелиотропами, топазами, турмалинами, с рубинами и изумрудами. Были перстни с гербами школ и колледжей. Дешевые подделки и бижутерия были перемешаны с действительно настоящими и дорогими вещами. Брайс запустил руки в эту кучу драгоценностей примерно так же, как обычно в кино пираты запускают руки в сундук с сокровищами. Порывшись в этом сверкающем изобилии, он обнаружил и многое другое: серьги, кулоны, браслеты с подвесками и без них, отдельные жемчужины и камешки от разорванных ожерелий, золотые цепочки, очень милую брошь-камею…
– Не может быть, чтобы все это принадлежало семье Ланге, – проговорил Тал.
– Погоди-ка, – сказала Дженни. Она вытянула из кучи часы и принялась внимательно изучать.
– Узнали их? – спросил Брайс.
– Да. «Картье», особые водонепроницаемые часы. Но не обычные, классические, с римскими цифрами. А особые: здесь нет цифр и циферблат черный. Сильвия Канарски подарила их мужу, Дэну, в пятую годовщину их свадьбы.
Брайс нахмурился:
– Где я мог слышать эти имена?
– Это владельцы гостиницы «При свечах», – напомнила ему Дженни.
– Да, верно. Ваши друзья.
– Числятся среди пропавших, – добавил Тал.
– Дэн очень любил эти часы, – сказала Дженни. – Когда Сильвия их купила, все посчитали это жутким мотовством. Финансовое положение гостиницы было тогда еще очень шатким, а часы стоили триста пятьдесят долларов. Сейчас, конечно, они стоят гораздо больше. Дэн потом шутил, что эти часы оказались самым удачным из всех их капиталовложений.
Она перевернула часы так, чтобы Брайсу и Талу была видна их задняя крышка. На золотом корпусе, прямо над эмблемой «Картье», было выгравировано: «МОЕМУ ДЭНУ». А внизу, под номером часов, – «С ЛЮБОВЬЮ, СИЛ».
Брайс задумчиво посмотрел на мойку, доверху заполненную драгоценностями.
– Значит, это, по-видимому, принадлежало людям со всего Сноуфилда.
– Ну, я бы сказал, что это принадлежало тем, кто исчез, – уточнил Тал. – На тех жертвах, которые мы обнаружили, драгоценности были.
– Да, ты прав, – кивнул Брайс. – Значит, со всех исчезнувших содрали все часы и драгоценности, прежде чем… ну, прежде чем с ними произошло то, что произошло потом, черт возьми.
– Воры и грабители не оставили бы здесь такую добычу, – проговорила Дженни. – Они бы не стали отбирать все это только затем, чтобы потом бросить в мойке на кухне. Они бы все это во что-нибудь сложили и увезли с собой.
– Но зачем это все здесь свалено? – спросил Брайс.
– Убей меня бог, не знаю, – ответила Дженни.
Тал недоуменно пожал плечами.
Драгоценности, сваленные в двухсекционной мойке, сверкали и переливались всеми цветами радуги.
Крики морских чаек.
Лай собак.
Гэйлен Копперфилд оторвал взгляд от экрана компьютера, с которого он считывал информацию. Облаченный в защитный костюм, он уже давно был весь покрыт потом, устал, тело у него болело. Поначалу он было решил, что птичьи голоса и собачий лай ему померещились.
Потом резко проорал кот.
Тихо заржала лошадь.
Генерал нахмурился и оглядел передвижную лабораторию.
Гремучие змеи. Масса гремучих змей. Их такой знакомый и смертельно опасный треск: «чика-чика-чика-чика».
Зажужжали пчелы.
Все, кто был в лаборатории, тоже слышали эти звуки и теперь тревожно переглядывались.
– Это идет по внутреннему переговорному устройству, – сказал Робертс.
– Совершенно верно, – донесся до них голос доктора Беттенби, который сидел во второй передвижной лаборатории. – Мы здесь тоже слышим.
– Ну что ж, – проговорил Копперфилд, – послушаем концерт. Для переговоров друг с другом пользоваться внешними устройствами.
Жужжание пчел прекратилось.
Где-то очень далеко и тихо запел ребенок. Определить, кто пел – мальчик или девочка, – было невозможно, голос казался каким-то бесполым:
Господь меня любит, и я это знаю.
Так Библия учит меня.
К себе призывает Он малых и слабых.
Слабы они, Он же силен.
Голос был очень приятный. И мелодичный.
Но почему-то от него кровь стыла в жилах.
Копперфилду никогда не доводилось слышать ничего подобного. Хотя голос был детский, нежный и тонкий, в нем все-таки присутствовало нечто такое… такое, что никак не должно было бы чувствоваться в голосе ребенка. В нем безусловно и явно не было ни малейшей наивности. Пожалуй, в нем было знание. Да. Слишком хорошее знакомство с массой ужасающих вещей. Угроза. Ненависть. Презрение. Все это не звучало откровенно, но ясно ощущалось под видимой оболочкой, билось под ней, как нечто темное и патологическое.
Иисус меня любит,
Иисус меня любит,
Да, Библия так говорит…
– Они ведь рассказывали нам об этом, – проговорил Голдстейн. – Доктор Пэйдж и шериф. Они говорили, что слышали то же самое по телефону, а потом из раковины на кухне. Мы им тогда не поверили: это так дико звучало.
– Сейчас мне это уже не кажется диким и странным, – сказал Робертс.
– Нет, не кажется, – согласился Голдстейн. Даже через переговорное устройство чувствовалось, как он дрожит внутри своего скафандра.
– Этот голос идет на той же волне, на которой работают наши радиофоны, – сказал Робертс.
– Да, но каким образом?.. – удивился Копперфилд.
– Веласкес, – произнес вдруг Голдстейн.
– Конечно, – согласился Робертс. – В костюме Веласкеса есть радиофон. И оно воспользовалось этим радиофоном.
Ребенок вдруг перестал петь. Тихо, почти шепотом он проговорил: «Помолитесь. Все помолитесь. Не забудьте помолиться». И захихикал.
Они ждали, что последует дальше.
Но теперь настала полная тишина.
– По-моему, оно нам угрожало, – проговорил Робертс.
– Прекратить эти разговоры, черт побери! – заявил генерал Копперфилд. – Нечего впадать в панику.
– А вы обратили внимание, что мы все теперь тоже говорим «оно»? – спросил Голдстейн.
Копперфилд и Робертс посмотрели на него, потом друг на друга и ничего не ответили.
– Мы стали говорить «оно» точно так же, как говорят доктор Пэйдж, шериф и полицейские. Означает ли это… что мы фактически полностью встали на их точку зрения?