— Бах! — звучит ещё один пистолетный выстрел, завершающий разгром небольшой турецкой группы.
— Пистолеты зарядить, ятаганы взять! — командую я, но мои пять бойцов и без того уже обчищают турок.
Хотел сделать замечание, что некогда шарить по карманам, но решаю, что две секунды, которые понадобятся для того, чтобы срезать с пояса мешочки с серебром или с золотом, сильно погоды не сделают. А то, что мои бойцы будут богатеть — считаю только положительным аспектом. Смелость и дерзость должны хорошо оплачиваться!
— Вперёд! — командую я.
Жду, когда один боец меня немного опередит, и в таком же порядке, где я — посередине нашего небольшого построения, выдвигаемся в сторону ранее разведанного оружейного склада.
Вокруг светло, словно днём. Выстрелы и взрывы со стороны укреплений города слышны уже более отчётливо. А уже мы дошли до склада.
Останавливаемся, пока не выходя на просматриваемое со скрала пространство. Мало ли, свои же пульнуть могут. И легко. Ибо нечего тут ходить без пароля!
— Гвардия! — громко произношу я пароль.
— Не сдаётся! — последовал ответ.
— Кашин, ко мне! — тут же приказываю я, выбегая из укрытия к своим.
Вокруг самоотверженно работают мои бойцы. Вокруг склада быстро возводятся баррикады. Доски, какие-то тюки с вещами, несколько телег — всё это уже выставлено по периметру.
— Ваше высокоблагородие! — запыхавшись, говорит Кашин.
При этом он не отвлекается, помогает тянуть пушку. Скорее, даже фальконет [малую пушку].
— Вот, командир, — говорит Кашин, с самодовольной улыбкой указывая на пушку. — Таких там пять.
— Сколько фузей на складе? — внутренне радуясь добыче, всё же не отхожу от делового тона.
— На роту будет! — отвечает Иван Кашин.
— Командуй солдатами, чтобы заряжали всё, — командую я.
— Бах! Бах! Бах! — прозвучали пистолетные выстрелы справа.
Я пригнулся и сразу же развернулся в ту сторону. Двое вооружённых татар корчились в предсмертных судорогах.
— Таких здесь немало! Уже с два десятка побили! — говорил, словно бы хвастался, Кашин. — Выскакивают малыми кучками. Мы их стреляем, как зайцев.
— Если у врага найдётся хоть один неглупый офицер, то они скоро придут подрывать этот склад, — сказал я.
— Уже были одни, мы отогнали, — сообщил Кашин.
Прошло пять минут, не больше, но они были такими тягучими, словно прошёл целый час. Зарево в порту становилось ещё более ярким. И даже не было заметно, что на востоке начинает всходить солнце.
Пожар переметнулся в порт, где уже горели несколько построек. Мимо нас все чаще пробегали люди, спасаясь от пожара, который для многих оказывался большей опасностью, чем идущие на штурм города русские войска.
С нашей стороны выстрелы звучали в таких людей только в том случае, если они целенаправленно приближались к нам. Мирные? Гражданские? Да, возможно, среди них больше было тех, кто надеялся не на силу оружия, а уже уповал только на волю Аллаха или Господа Бога. Но и у нас не было центра сбора ни пленных, ни беженцев. У нас был особо охраняемый объект.
— Турецкий отряд на четыре часа, прячется за соседним домом. До полусотни! — выкрикнул один из бойцов, задача которого была следить за обстановкой с крыши большого склада оружия.
— Направь туда пушки! — приказал я Кашину, который с момента моего появления здесь не отходил от меня ни на секунду.
И всё-таки у противника нашлись те люди, которые понимали, что такое честь, не желающие, чтобы оружие досталось русской армии. Ну да я и не считал ни турок, ни татар трусливыми идиотами. Просто мы стали сильнее, неожиданнее, дерзкими.
С криками турки отчаянно рванулись в атаку. Успел заметить, что здесь было ещё не менее двух десятков татар. И не пятьдесят было врагов, а как бы не под сотню.
— Бах! Бах! — выстрелили две пушки, и железные шарики, скорее всего, французской выделки, полетели в сторону напирающего неприятеля.
Первые ряды бегущих толпой турок снесло, словно косой.
— Бах! Бах! Бах! Бах! — тут же начали разряжать французские и турецкие ружья мои бойцы.
Но турки с татарами бежали. Они лишь ненадолго замедлялись, чтобы не споткнуться о тела своих товарищей. Наверняка понимали — всё, теперь им деваться некуда. А зверь, загнанный в угол, чаще всего кидается вперёд.
— Бах! Бах! Бах! — уже в ход пошли пистолеты моих бойцов.
И вот один турок взлетает на наши наспех сооружённые баррикады. Ловко забирается на них.
— Бах! — разряжаю и я свой пистолет.
Попадаю турку в ногу, и он кубарем летит с верха перевёрнутой телеги. Но на спину ему уже полезли другие враги.
Пистолетные выстрелы звучат, стреляют и ружья. Единицы противника падают с наших баррикад, так и не спустившись вниз. Единицы… Другие же уже внизу, вперёд — с клинками.
— В штыки! — командую я.
Стоящий рядом плутонг солдат делает слаженный залп и быстрым шагом направляется к прорвавшемуся противнику. Я иду рядом, уже со шпагой. Нашёл на складе и такое оружие.
Звук ударяющегося металла предвещает начало рукопашной схватки. Это самое сложное и жестокое, что случается на войне. На меня, видимо определив, что я офицер, устремляются сразу два турка. Вынужденно делаю три шага назад, разрывая дистанцию. Один из турков вырывается вперёд. Он заносит для удара свой ятаган, но я успеваю провести атаку. Делаю выпад, чуть ли не сажусь в шпагат, но достаю парня и прокалываю живот одному из своих противников. Молодого парня, с выпученными от боли глазами, отталкивает в сторону его же сослуживец.
Второй уже сбоку. Ничего не успеваю, кроме как опрокинуться на землю и перекрутиться в сторону. Турецкий ятаган рассекает пространство, где только что был я. Турок на мгновение теряет ориентацию. Я использую это время для того, чтобы достать последний оставшийся заряженный пистолет.
— Бах! — стреляю, не целясь.
Успеваю удивиться, что попал прямо в голову. Враг заваливается на спину, а меня обходит ещё один плутонг бойцов, устремляющихся в штыковую атаку. Слышу выстрелы, доносящиеся где-то за остатками турок. Не верю, что такое может быть, но рациональное мышление подсказывает, что к нам пришли на помощь.
— Бах! Бах! Бах! — стреляют мои бойцы.
— Ба-бах! — отправляет в полёт картечь ещё одна пушка.
И тут турки дрогнули. Их оставалось вряд ли больше трёх десятков. И они врассыпную побежали прочь.
— Гвардия! — услышал я крик голоса Фролова.
— Не сдаётся! — почти в унисон ответили многие русские гвардейцы.
От автора:
Новинка от Гурова и Старого!
1682 г. Вокруг произвол и беззаконие. Стрелецкий бунт? Не можешь предотвратить — возглавь! Но на своих условиях. Лично воспитаю Петра — или погибну снова
https://author.today/reader/475541/4451330
Глава 8
Вся политика заключается в трех словах: обстоятельства, предположение, случайность… Нужно быть очень твердой в своих решениях, ибо лишь слабоумные нерешительны!
Екатерина II
Петербург
2 июня 1735 года
— А чего ты меня так, Андрей Иванович? Подобрался я к тебе, истинному изменщику? — отхаркиваясь кровью, говорил, висящий на дыбе, Волынский. — Разве же что дурного сделал тебе. А мог бы… Да смолчал, не выдал и тебя и пасынка твоего.
Глава Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков не отвечал, даже не смотрел на Волынского. В какой-то степени Ушакову было жалко этого человека. Ведь бывший министр сейчас в пыточной, скорее, даже не потому, что замыслил измену государыне. Он здесь, скорее, с той целью, чтобы Ушаков не терял своего положения при дворе. Но лес рубят — щепки летят. Вот такой «щепкой» сейчас и стал Артемий Петрович Волынский.
Была также и другая причина, почему уже бывший статс-министр Волынский теперь тут, в пыточной. Ушаков уже знал, что его пасынок искал встречи с Волынским, стремясь после убийства Лестока и Разумовского оживить круг заговорщиков, концентрирующихся около Елизаветы Петровны. Так что в следственных мероприятиях по делу измены Волынского мог произойти казус, когда следствие вполне вероятно могло выйти на того, кто это следствие ведёт.
Ушаков демонстративно взял графин, налил себе воды и, будто бы нехотя, выпил. Волынский сглотнул вязкую, смешанную с кровью, слюну. Ему давали воды ровно столько, чтобы он преждевременно не помер от обезвоживания. Но не более. И жажда была существенным дополнением к пыткам.
Впрочем, Артемия Петровича не так чтобы и пытали. Дыба только что. А в остальном пугали, морально уничтожали. Ну и ударить по лицу пару раз не забыли, чтобы Волынский почувствовал солоноватый вкус крови и проникся ситуацией еще больше. Тут, в застенках Тайной канцелярии толк в том, как сломать человека, знали.
— Артемий Петрович, я служу государыне, я служу Отечеству нашему верой и правдой по мере сил. Не я желал стать канцлером при Елизавете. Да править Россией замест несмышлёной златовласки. Ты подпиши быстрее бумаги… Облегчи душу свою, — как будто бы на самом деле сопереживал Волынскому, говорил Андрей Иванович.
— Слово и дело прошу! — выкрикнул бывший министр. — Слово и дело!
В какой-то момент от подобных слов даже Ушаков вздрогнул. Понятно же, что, если начнёт Волынский говорить… Ушаков до конца так и не знал, что Артемий Петрович может сказать. Но проверять уровень знаний и осведомлённости арестованного Ушаков не собирался.
— Ты почитай хоть, что там написано, — стараясь не растерять самообладание, говорил Ушаков. — Ну будет кто оболган. Так ты же прощен. Ссылка в Сибирь, губернатором станешь Сибири. Да и живи себе там, воруй, но и в казну присылай серебро.
— Ты отпустил бы меня, Андрей Иванович, служить тебе буду, аки пёс хозяину. Ничего дурного так и не сделал. Перекрути дело моё снову на то, якобы бы ты сам просил меня испытать на верность государыне Елизавете Петровне, — молил Ушакова Волынский. — Ты же можешь… А хочешь полмиллиона дам?
Глаза Ушакова округлились. Нет, он знал, что Волынский воровал и в Астрахани, где на рыбе и соли с икрой, а так же на торговле с Персией, можно сделать много денег. Потом воровал и в Казанской губернии. Она вполне богатая, есть чем поживиться. И через нее идет пушнина на Запад. Но полмиллиона? И ведь, шельмец этот Волынский, явно не последнее отдать собирается.