Неприятно, что вот так вот при дворе встречают героев. Прежде всего, насмехаясь над ними, а уже потом допуская к венценосной особе.
— Прошу следовать за мной! — скрывая недовольство, сказал слуга, обходя стороной ту самую скамейку.
А то я никогда в будущем сам так не подтрунивал над людьми, которые не знают Петергофа! Вот теперь и не купился, стал обходить скамейку.
Я думал, что мне ещё раз предложат присесть на одну из шутейных скамеек, которые также обливаются водой, если только на них взгромоздиться. Но нет, больше попыток меня вымочить не предпринималось. Не думаю, что такой цели не стояло — как знать, возможно, она пока одна такая, эта скамейка.
Меня вывели на самую набережную у дворца. Тут стоял большой шатёр, или скорее белоснежный навес, вокруг которого так и вились различные карлики, хромые, а ещё один старичок. Может, этому мужчине и не было столь много лет, чтобы назвать его истинным стариком, уж я-то знаю, что такое старость, но, порой стареют люди не столько из-за возраста, сколько из-за жизни тяжёлой, нелепой, полной унижения.
— Господин унтер-лейтенант Измайловского полка, Норов Александр Лукич! — громогласно представил меня сопровождающий лакей.
Толпа шутов расступилась, и моему взору открылась картина: на огромном стуле сидела огромная женщина, смуглая, с неприбранными, но явно расчёсанными чёрными, как воронье перо, волосами. Рядом восседал граф Бирон, на стульчике.
Пришло в голову сравнение, что государыня — словно в кресле, а вот граф сидит на табуретке. Внутри себя я улыбнулся, представив Бирона в майке-алкоголичке и протертых трениках.
Недалеко от них стояла старушка, что-то притопывая и махая руками. Из обрывочных фраз, что доносились до меня, я понял, что она рассказывает какую-то сказку. Или даже показывает её в лицах.
— Пошла вон! — произнесла императрица.
Рассказчица проявила удивительную для старческого возраста гибкость, отвешивая поклон, после чего стоящий рядом с ней лакей подал ей серебряный рубль, и она спешно, семеня маленькими ножками, ретировалась.
Рубль за сказку? А неплохая работа, учитывая то, что нынешний рубль — валюта куда как весомее, чем будет даже лет через сорок.
Я поклонился, несколько копируя поклон бабки, лишь немного левую ногу поставив впереди. Примера больше было не у кого взять, но получилось что-то вроде приветствия, как показывают в фильмах про мушкетеров. За тем исключением, что шляпы с пером на мне нет, вот и махать нечем. Хотя… Нет, наверняка императрица не поймет юмора, если я начну махать перед ее лицом своим париком.
— Ну, говори, красавец, что же ты эдакого сотворил, что предо мной стоишь! — повелела государыня.
— Ваше Императорское Величество! — вложив в приветствие сколько мог почтительности, я начал свой рассказ.
Да… Оскара мне! Я и показывал злобных французов, имитировал удар шпаги и кривлялся, изображая предсмертные хрипы врага. Доходил до откровенной грязи в своем повествовании. Но… государыня смеялась, порой хлопала в ладоши. Вот и приходилось скатываться в такую пошлость, например, описывать, как француз умирал. Но… минута у императрицы всей жизни стоит. И свои плюшки я так и не получил. Может, этим рассказом я из полковника стану бригадиром? Для начала нужно, правда, стать еще полковником.
Кстати, Юрий Федорович Лесли из полковника получил чин генерал-майора. Перешагнул, стало быть, через ступень. Значит, за особые заслуги. Стоит ли мне подобного ждать?
— Ай, молодец, како справно рассказываешь! Надо будет когда еще тебя звать! — рассмеявшись, говорила государыня. — Но то хорошо, иное спытаю… У тебя, граф…
Лицо императрицы резко стало серьезным. Пропал игривый настрой и у меня. Между тем, не дожидаясь ответа Бирона, сама государыня продолжила:
— Так что? Чем же награждать тебя? Чинами, землями? Или невестой справной с приданным добрым? — Анна Иоанновна оперлась на подлокотники своего трона и чуть приподнялась. — Али казнить, как негодника, преступившего закон? А что, граф Бирон, а не забрать ли нам жалование у Тайной канцелярии, у Андрея Ивановича Ушакова? Не провести ли дознание самим?
А может, так оно и было, и нынче государыня изволит веселиться? Показывает уже собственные актерские данные? И, как бы сказал Станиславский: «Верю!» Неизвестно почему, но я верю, что про казнь тут всерьез. Для меня это серьезно, для повелительницы — веселье.
Есть у меня такое убеждение, что если государыня веселится, то обязательно кто-то должен заплакать. Может, не прямо так и зарыдать, но огорчиться — точно. У императрицы явно специфическое чувство юмора, в основе которого лежит унижение людей.
Я напрягся. А когда увидел, как не под конвоем, а, скорее, в сопровождении двух лакеев идет бывший капитан фрегата «Митава» Пьер Дефремери… Напряжение чуть не переросло в панику. Стало понятно, что спектакль только начинается. А что в эпилоге пьесы? Не любезная ли просьба палача прибрать мои все еще длинные волосы, чтобы удобнее рубить было?
Я взял себя в руки, постарался отринуть все эмоции. Внешне точно не проявлял никакого беспокойства. В таких ситуациях нельзя показывать волнение. Те, кто устраивает подобные спектакли, ждут именно такой реакции, и режиссера постановки я не намерен был этим радовать.
Греет лишь только уверенность в своей правоте, непогрешимости. Даже если сейчас француз начнёт рассказывать о моей вине, никаких импульсивных слов или поступков быть не должно.
А то, что он станет это делать, — я уже был уверен. Понурый взгляд, стыдливый, такой бывают у человека, преступившего свои же принципы, сломленного. Он шел и не смел посмотреть на меня, хотя я и пробовал поймать взгляд Дефремери.
— А теперь расскажи-ка, Петруша-француз, за что ты связал Норова, и что, по твоему разумению, случилось на фрегате! Давай же! Что уже рассказывал, то и повтори. А то нынче унтер-лейтенант награды ждет… Пусть уже дождется!
Глава 19
Тот, кто добр, — свободен, даже если он раб; тот, кто зол, — раб, даже если он король
Аврелий Августин
Петергоф
19 июня 1734 года
— Выходит… Что за дело ты избил и связал моего гвардейца? — спрашивала Анна Иоанновна француза, но не сводила при этом с меня глаз.
Императрица изучала мою реакцию на свои слова. И это было несколько странновато. Ведь если француз утверждает, что связал меня за то, что я, якобы ругал императрицу, а я не могу его слова назвать ложью… Собственно, а почему же не могу?
— Что ответишь, Норов? — спросил Бирон.
Вид у фаворита был такой, что я ожидал, когда он подмигнет мне, мол, не тушуйся, я спасу.
— Быть такого не могло, ваше императорское величество! Я противился вести переговоры с врагом. И не мог и помышлять о разговорах о вас, лишь токмо указав, что не можно ваше имя подвести. Тот, кто осмелился напасть на фрегат вашего величества, достоин драки, баталии, но не переговоров. Говорить с врагом потребно токмо о его сдаче и условиях мира после русской победы, — сыпал я пафосными фразами.
— Так что, господин Дефремери, лжу возводить вздумал на моего гвардейца? — смеясь, говорила государыня.
— Так, вашье вельичество, лжу возьявсти! — еще больше сгорбившись, отвечал француз.
И тут меня осенило… Да они же развлекаются! Вон как Бирон сдерживается, чтобы не заржать в полный голос! Но Дефремери… Как пошел он на такое шутовство? Это же унижение!
— Вашье вельичество, да прости уж их! — как я и ожидал, в роли примирителя выступил Бирон.
— Ты, Петруша, отправишься на Дон. Следи за тем, как там строятся лодки! Сослужишь добрую службу, забуду все! — произнесла государыня и махнула рукой, повелевая увести француза.
Нет, положительно, я вызову Дефремери на дуэль. Он слово давал мне, что не будет выступать против. А тут… Ведь для него все происходящее не было игрой. Он не просто согласился быть в роли моего губителя, по просьбе ли Бирона, или, скорее всего, еще кого-то, так как граф не должен был успеть состряпать такую комедию. Пьер Дефремери верил в происходящее и своими словами только что подписывал мне смертный приговор.
Так что он теперь враг мне.
— А ты, Норов, знай отныне, что устои в державе моей, будь во флоте, армии… Токмо лишь мне менять. Справно вышло, что фрегат не отдали и паче честь русского флота отстояли. Но и бунт был… — государыня посмотрела на меня, видимо, ожидая, что я скажу или сделаю.
— Спаси Христос, государыня, за науку! — сказал я и поклонился.
А внутри мысли разные… Доживет ли Анна Иоанновна до 1740 года, как в иной реальности? Сейчас я в этом сомневался. Но во мне кипит разум возмущенный, и он на бой меня зовет. Нужно после еще раз всё произошедшее обдумать, уже холодной головой.
— Ну! Нынче зачитывайте то, как нужно, а не как все было по правде! — потребовала русская императрица.
Нет, не такая она и глупая. Понимает, что к чему, позволяя себя обманывать. Но такой подход, как я думаю, еще хуже, чем если бы она была вовсе неспособна к размышлениям. Она может вникать в проблемы государства, хватило бы ума на многое, но не хочет этого делать.
— И тогда, следуя своему приказу, как истинный гвардеец Измайловского полка, коего командиром является славный Густав Бирон, унтер-лейтенант Норов выразил сомнение в самой возможности отдать осадные пушки ворогу… — пафосно, громогласно, величественно, будто бы объявлял выход самой Императрицы Всероссийской и прочее-прочее, слуга зачитывал непонятно кем составленную реляцию.
Но главное, что там было всё изложено таким образом, что я — действительно герой. Но и не я один. Как после такого спектакля с серьезным видом слушать официальную версию произошедшего? Можно, вон как здесь все внимают словам зачитывающего бумаги.
— И экзерциции в том деле, что были наукой от начальствующего лица, пошли на пользу в разгроме французского абордажа. Сию науку унтер-лейтенант Норов и люди, подвластные ему, получили в обучении славного майора Измайловского полка Густава Бирона… — продолжал извиваться и впихивать глобус в сову, или сову натягивать на глобус, читающий реляцию слуга.