— Живой друг-то?
— Лежит еще, неизвестно, что будет. Нет, Сережа, сейчас чужое горе никого не волнует. Все только для себя.
— Справедливости ради хочу заметить, — сказал Сергей, — внутренности из машины твоего друга мог один кто-то вытащить.
— Правильно. Потому что другим ничего не осталось.
— Ну вот смотри, смотри, — подхватил друга Славка. — У меня начальник, у него есть дача. Строили ее рабочие в свое рабочее время. Я вот думаю своей головой: ему же лучше, чем капиталисту: тот из своего кармана платит тем, кто работает на него, а этот — из государственного!
— Ты хочешь жить — умей вертеться. Я тебе этих случаев могу рассказать вообще… Уши обвиснут. Всяких повидал. Не ради какого-то там будущего надо жить, — расходился Виктор, но не горячился, просто открывшуюся ему в последние годы правду на жизнь высказывал, — надо, чтоб сейчас все было, все удовольствия. Сейчас, сегодня, а потом… вообще, может, ничего не будет. Вот спортом занимался. Все отдавал, думал, это главное в жизни. Перспектива, сам знаешь, какая была — самый молодой мастер в республике. Теперь все те, кого я раньше, как хотел, делал — международники. А теперь гляжу — зачем это надо? Тренировки, тренировки — это же от всей жизни отказаться. И здоровье свое испортишь: большой спорт — не физкультура. Это нервы, перенапряжение. Жить надо, наслаждаться.
— Может, так, — задумчиво сказал Сергей. — Одно могу сказать: ощущение, что человек живет, наслаждается, как ты говоришь, жизнью, всеми порами дышит… появляется, когда видишь человека, как бы это выразиться… отдающего.
— Какого такого отдающего? Который в ресторане деньги отдает, тот, конечно, счастлив, раз они у него есть, — засмеялся своей шутке Витька, — или ты про покорителей, про творцов каких-нибудь? Ну, пусть там у них все дышит, только толку-то… Все равно все они бормотушники. Посмотрел вон на артистов всяких, поэтов, художников, известных даже — раньше думал, хоть эти-то живут — бормотушники одни! Нравится им бормотушниками быть, пусть так живут, каждому свое.
Сергей сидел будто оглушенный, смотрел на Виктора.
— Такая людская категория, да? Это что, профессиональный термин, что ли?
Сергей не верил глазам своим — и это говорит Виктор. Ведь «бормотушники» в его устах не просто шутливое словцо, это обозначение разряда людей — не деловых, простых, трудовых. И как это вышло, что Витька — веселый, бесшабашный в прошлом парень — стал презирать этих людей, а с ними и себя, потому как их кровь в его жилах течет. И откуда это в сибиряке, сроду за достоинство почитавшем труд, силу, честность, душевность, прямоту?! Отчего так: ужал себя человек, закрыл душу и доволен, считает, глаза на жизнь открылись? Ладно, Витька — за стойкой бара могло накопиться больше уважения к тем, кто пьет коньяк, от них больше перепадает. Но почему Славка, далекий от торговли, одобряет эту лакейскую психологию?!
— Богато жить, это еще не значит хорошо жить, — медленно заговорил Сергей. — И знаешь ли, если для человека все жизненные удовольствия — пить коньяк с женщинами, вкусно жрать, обзаводиться вещами — меня сомнение берет: все ли в порядке с этим человеком? Конечно, наше время, может быть, впервые в таком масштабе хлебнуло благосостояния… и маленько от этой сладости захмелело. Похмелье будет, но пока по этому поводу наблюдается какой-то свих. Проехалось оно, благосостояние, по людским душам. Гоняемся за всей этой мишурой, не замечаем, как себя губим…
Во время разговора подошла Вера, Славкина жена. Потихонечку, стараясь не мешать, подсела к мужу, внимательно выслушала Сергея и, согласно кивая головой, сказала с милой улыбкой:
— Правильно ты, Сережа, говоришь: жить нынче можно, были бы денежки.
Витька почти вывалился из-за стола, корчился, давился смехом, повторял:
— Правильно, Верка! Молодец! Вот выдала!..
Лег спиной на скамейку, задрал и подрыгал правой ногой.
Славка как на грех не расслышал, растерянно улыбаясь, попросил жену повторить. Та повторила. Получилось не смешно. Однако Славка все равно захихикал, прилег и тоже подрыгал правой ногой. Смеялся и Сергей, не так задорно, как Витька, но смеялся. Вера замахала на друзей руками — ну, мол, дураки, и убежала. Взбодренные, легкие, решили друзья — пора еще по одной. Но Виктор отказался:
— Мне хватит, я не буду.
Разговор сразу как-то сник, налегли на еду, пиво. Вскоре Виктор засобирался — надо было по какому-то неотложному делу. Поднялся — среднего роста, ширококостный, с крепкими мускулистыми руками — попрощались, договорились встретиться на следующий день за шашлычком. Сергей и Славка остались вдвоем. Посидели, помолчали.
— Раскритиковал ты нас с Павловым, обыватели прямо мы и мещане, — заговорил Славка. — Но ты не думай, знаешь, как в песне поется: «Мы тоже люди, мы тоже любим…» Сам-то как живешь? Тебя послушать — в небесах летаешь!
— Да нет, я ничего… — улыбнулся Сергей. — А живу… ну, говорил уже, инженер-дорожник, зарплата нормальная. А если уж по душе говорить, то как-то… жить будто только начинаю… Бултыхаюсь все в жизни-то, то туда несет, то сюда… А жизнь, как ты говоришь, идет…
— Идет, Серега.
— Мда, я бы сказал: проходит, — протянул в задумчивости Сергей. Потянулся, сорвал виноградинку, сдул пыль, сунул в рот, сморщился, выплюнул. — Бредятина какая-то! Дружил с Ленкой, всерьез думал о ней и, когда свое будущее представлял, всегда видел ее рядом… Как они хоть с Витькой-то живут?
— Хорошо. Всякое, конечно, бывает. Их ведь тоже немного учить надо, — Славка оглянулся, посмотрел на жену, которая резала яблоки во дворе, — видишь, какая смирная, а поначалу ох как брыкалась.
— И разошлись мы с ней глупо, — Сергей сидел, наклонив голову, и ворошил пальцами волосы. — Момент в жизни был дурацкий.
— Это когда тебя исключили из института? — Славка тоже стал поглаживать свое рано редеющее темечко. — Ленка мне говорила, что ты ее звал тогда. А у ней как раз отец умер.
— Отец умер? Тогда?
— Ага. Он все время у ней болел.
Да, были в Ленкиных письмах короткие строки о больном отце. Сергей тогда мало обращал внимания на них — у кого родители не болеют, что с того. Любовь — так без остатка, сломя голову. Не умел подумать, что у нее жизнь идет своим чередом и есть в ней свои заботы, сложности, беды. Молчаливая Лена никогда о себе не говорила, и отношения складывались так, будто сложности, неуладицы могут быть только у Сергея. А у Лены — все гладко и хорошо.
— Ленка потом о тебе часто спрашивала, — продолжал Славка, — а я сам не знаю.
Сергей уж не теребил волосы, впился в друга глазами, слушал.
— Тут Витька стал к ней ездить, потом свадьба. Приду к ним, она грустная какая-то, всегда смотрит так…
— А сейчас там у них, не заметил? — цепенея, выдохнул Сергей.
— Чего?
— Как смотрела.
— На тебя? Заметил, конечно. Как собака. Мне даже неловко стало. Ты что, любишь ее до сих пор, что ли?
Сергей задумался. А действительно, любит ли? Он ведь знает-то ее лишь ту, юную, застенчивую, с кротким взглядом, с невинным, слабым трепетом губ… Та вечной тоской живет в памяти, постоянным щемящим зовом.
— Трудно сказать. Понять трудно.
— Конечно, она… — выговорил Славка, погруженный в какие-то свои мысли, и мелко затряс головой. Заметил заусившуюся щепочку на краю стола, отломил. — Конечно, она… — так и не докончил, повернулся, снова посмотрел на жену, кивнул на пса, лакавшего рядом воду. — А скажи, у меня Ада собака что надо, да?! А задние ноги, как тебе кажется, не длинноваты?
Сергей уставился на собаку, соображая, чего от него требуют.
— А? Как ноги? Не длинноваты? — допытывался Славка.
— В самый раз, — ответил наконец Сергей.
Вскочил, стал прощаться. Славка порывался отвезти Сергея на мотоцикле — тот сказал, что остановился у родственников, в тридцати километрах от города, — но тот отказался. За ворота вышли вместе.
— Все-таки я лучше вас проживу, — хлопнул Сергей по плечу Славку, — вообще сидит во мне уверенность. Умно проживу, потому как в некотором роде без ума живу.
— Жизнь покажет, — улыбнулся Славка и толкнул Сергея ладошкой в грудь.
Снова потолкались. Крепко пожали руки, и Сергей было пошел. Но Славка окликнул:
— Серега, если ты туда, то лучше не надо. Они хорошо живут. Витька, знаешь, как о ней заботится, дорожит.
— Дорожит? Виктор-то, — презрительно скривил губы Сергей.
— Всякое в жизни бывает. Ты тоже пойми: работа у него шальная, а так он о ней… Она же горя не знает — все есть, одевает, в очередях даже, наверно, никогда не стояла. Моя как набегается по магазинам, так… Твое, конечно, дело, но, по-моему, не надо.
Сергей скис, пошаркал каблуком об лежащий на дороге камень, сказал:
— Ты меня убедил.
Славка долго стоял у ворот, глядел вслед удаляющемуся другу. Вошел во двор, постоял с другой стороны ворот, пошарил глазами по ограде, показалось — дело какое-то важное не доделано. Снова выглянул на улицу — Сергей столбом торчал на перекрестке, посмотрел туда-сюда, порывисто зашагал влево. «На стерпел-таки», — усмехнулся Славка, пересек в задумчивости двор, вошел в прохладный, сумрачный сарайчик, где в уголке стояла старенькая, с накинутым на сетку матрацем кровать. Прилег, положил под голову руки, уставился на небеленый потолок. Почему-то неприятно было на душе, он весь сжался, показался себе маленьким, никчемным, затерянным… Вскочил, вышел из сарая, взял шланг, открыл кран, облил лицо, сделал несколько небольших глотков. Старательно, но все в какой-то дремотной задумчивости ополоснул сверкающую «Яву». Снова брызнул на себя. Растопырив руки, ежась и крякая, потому как по спине катились холодные капельки, подошел к жене. Вера оторвалась от яблок, прищурив глаза, игриво посмотрела на мужа. Тот широко улыбался — давно она его таким веселым не видела, — наклонился, взял четвертушку «грушовки», откусил, смачно разжевал и сунул ей огрызок за вырез халатика.
Сергей остановился перед окном дома, где жил Павлов. Там, за окном, в силуэте собственного отражения, он увидел Лену. Она полулежала в кресле, медленно тянула к вазе с виноградом руку, отрывала ягоду, клала в рот. Напротив в телевизоре прыгало что-то цветное. Рядом на коврике играла девочка, дочка… И никто не страдает, не мучается — все прекрасно.