Он нырнул в магазинную сутолоку — праздник на носу. Закрутился в толпе, спеша найти нужный отдел. У кассы очередь. Не стоялось. Чудеса какие-то, первый раз такое, распирает всего, в голове кавардак — это же… слов нет, прямо какая-то материализация его мечты! Вот он здесь, в очереди, а всей душой, руками, ногами там, с ней: стоит она сейчас, немножечко растерянная, ежится, отчего погончики на клетчатом пальтеце топорщатся коромыселками, ее одолевает радостный непокой, удивление, в волнении она даже причмокивает губами, вся живет встречей с ним… Впереди стоящую цепочку людей словно застопорило, и Иван испытывал сильное желание давануть ее грудью. Не выдержал, предупредив позади стоявшую женщину, что вернется, помчался к выходу, кого-то зацепил по пути, крутнулся на ходу юлой, прижал руку к сердцу, склонился: извините — и дальше! Увидел ее еще через стеклянные, шаркающие туда-сюда двери. Она стояла почти так, как он и представлял: плечики поджаты, на сомкнутых руках висит сумочка… Только спокойней. И скучала, кажется… Он сдержанно пошей обратно. Снова с кем-то столкнулся, на него закричали, бросил походя: «Берегите нервы». То, что переполняло его, волновало, заставило сорваться с места, вдруг как-то погасло. А чего, собственно, распрыгался? Ну, милая, обаятельная девочка, подкупает незащищенностью, открытостью, естеством видимым. С интуицией. Хотя, если вдуматься, никакой особой проницательности в ней нет — действуют на него ее простота и наивность. А еще весна и настроение. Да разве он не встречал подобных — сколько угодно! И красивей и задорней. Таких уж совсем неземных обаяшек с восторженным взором — рот раскроешь от удивления! А здесь на самом деле что: игра в исключительность, в вечное духовное паренье, в богатство ощущений и прочая бодяга! И если постараться отбросить собственные надумы — всегда он что-то этакое в людях видеть хочет, усложняет все — ситуация такова: девушка идет одна, кто-то подарил ей сердечко металлическое, собственное сердце расшевелено, уже чего-то хочется, а тут весна, первое тепло, вечер, предпраздничный ажиотаж, может, праздник провести не с кем, в компании с новым кавалером появиться приятно, парень топает рядом, видок терпимый — отчего бы не познакомиться! На то пошло, внешность ее не каждого растревожит, лишь, так сказать, душу романтическую, впечатлительную, или такого мозгодуя, как он — тут она верно угадала человека — интуиция все-таки есть. Но это все его обычные умствования. Жизнь проста. Надо просто встряхнуться, не так уж он часто позволяет себе развлечения. Самое смешное то, что она теперь и дальше, против своей воли даже, будет пытаться остаться такой, какой он ее увидел — обычно так бывает с людьми, когда воспримут их яркими и редкими. Ничего. Легкую блуждающую улыбку (загадочную), грусть в глаза (след жизненных испытаний), грудь колесом, вальяжная разболтанность — и вперед.
Иван уже с покупкой, склонив голову набок, ловко спрыгнул со ступенек.
— Что, Валюша, заскучала тут? Прости, лампочка во всем виновата и очередь, — легко выпорхнула у него фраза.
— Нет, — смущенно улыбнулась Валя. — Мне одной редко бывает скучно. Я думала.
— Даже так! Тогда все прекрасно. Пошли. А о чем думала, если не секрет?
— Обо всем и ни о чем. Так… Лезет в голову. Ты когда пошел, я заметила, шрам у тебя, — с переносицы на щеку у Ивана сползал легкий шрам, упал в детстве, — и представила, как ты дрался, а потом я рядом оказалась… Тебя это ножом?
— У, какие страсти! — Ему очень не хотелось разбивать ее иллюзии: драка, нож, он немножко герой, — так, пустяки…
— А тебе идет. Делает лицо мужественным.
— Так я специально себя украсил, ну вроде как я индеец.
— Я серьезно. А куда мы идем?
— Куда глаза глядят. А глядят они… на гастроном.
— Тебе надо купить покушать?
— Как тебе сказать, — засмеялся Иван, прищурил левый глаз. — Вот что я думаю, зачем нам дожидаться праздника, к чему условности? Три дня туда, три дня сюда, какая разница. Тем паче на праздник я собираюсь домой, матери обещал, — получилось у него довольно бойко. — Предлагаю: давай праздновать прямо сейчас.
— Прямо сейчас? Давай.
Иван внезапно умолк. Одно из двух: или она идиотка, или… Если сам он не спятил.
По дороге домой он непрестанно балабонил, занимал спутницу. Крепко подустал от своей веселости. Тяготила невнятица всего этого знакомства — к чему оно движется. Казалось бы: на ночь глядя девушка идет к незнакомому парню, что тут непонятного? Но он видел перед собой такие ясные, доверчивые, удивленные глаза, трогательные ямочки на щеках, слышал детский заливистый смех и терялся.
Наконец, все пытаясь выглядеть обаятельным, особенным или каким там еще, он проговорил: «Вот и моя келья». И дальше, вкручивая лампочку в настольную лампу, плел: «Живу затворником, человеческая нога тут ступает редко, поэтому беспорядок страшный… Прости уж… Но, на мой взгляд, это все оболочка, содержание в другом, главное, чтоб не было хаоса внутри…» Суетясь, помог ей снять пальто, не без удовольствия отметил — при всей хрупкости она вовсе не угловата, наоборот, как говорится, все на месте, по-девичьи округлено, ладно скроено.
Иван собрал со стола бумаги, закинул на шкаф, схватил стаканы и полетел мыть. Вернулся — Валя ставила на полку лежавшие грудой на окне книги. Заметил: вечно скомканное покрывало на кровати аккуратно натянуто. Это ему понравилось. Валя закончила с книгами, попросила веник. Потом она подметала, а он стоял, смотрел и любовался ею. И вдруг понял: все-таки такого не бывало, родной она кажется! Представил себя, грубоватого, жесткого, чернявого, и ее рядом, легкую, светлую, в белом свадебном уборе. И губы поплыли в глуповатой улыбке: «Жена… Хозяйка… Я женюсь на ней!» Он шагнул, тронул, провел рукой по ее плечу, осторожно потянул к себе, поцеловал. Она подалась, прильнула, потом уткнулась лицом ему в грудь, проговорила: «Я совсем не умею целоваться». И будто что хлестануло его — она же умеет, умеет! Он все может понять, ему бы все равно, ему плевать на это! Но зачем же врать-то?! Зачем ломать комедию?! Он же о ней совсем другое думает! А-а… Ладно. Какая, впрочем, разница. Он поцеловал ее еще раз. Умеет!
Потом был полумрак — настольная лампа за шторой, вино, она, правда, почти не пила, пригубляла. Были какие-то шелестящие разговоры непонятно о чем, вовремя выпрыгнули пара анекдотиков, начались даже фантазии о будущем, построенном по его проекту Доме быта, несомненно, уникальнейшем сооружении. Перескочила беседа на литературу, подвернулся, кстати, на ум Гессе — хотя при чем тут Гессе! И Иван, конечно, внутренне морщился, чувствуя себя отчасти тем типом, каких терпеть не мог. Но дело надо вести в нужном русле. Наконец была гитара, умел маленько бренчать. Валя слушала хорошо, живо, сущий камертон — то замрет, глаза округлятся, то задрожит вся бисерным смехом, зрачки запотеют от восторга. Подхватывала, когда нужно:
— А мне песий, певцы наши, даже самые хорошие, не очень нравятся. Есть в них какая-то скованность, ненужная правильность. Как они ни стараются быть свободными, непосредственными — не то. Видно — специально стараются. Люблю негритянских певцов или, скажем, кубинских. Они раскрепощены полностью. Живут песней. Вообще мне хочется на Кубу. Смотрю по телевизору — здорово там, люди бодрые все, энергичные, каждому вздоху радуются, и во всем у них раскованность…
Вдруг она положила голову ему на колени:
— Почему мне так хорошо с тобой?
Иван склонился к Вале, сжал в ладонях ее лицо, поцеловал…
— Неужели я скоро буду жена, выйду замуж… Так рано… — прошептала она.
Иван замер. Разве он сказал ей что… Нет вроде. Только думал. Припомнилось столь же странное: «Я тебе не разонравлюсь…» Чертовщина какая-то! Может, она в самом деле наивна, принимает все за чистую монету, живет в другом измерении? Тогда… что же, тогда он женится. Конечно. Все в порядке.
— Ты же меня не обманешь? — она как будто подслушала его мысли. — Нет, что я… Нет, я знаю, милый.
Его обдало теплом — святая! И тут же передернуло, отозвалось неприязнью. С ним же подобное было! Этот светлый, ломкий, бьющийся на грани смеха и плача голосок… И словно кто одернул его, мелькнула та, почему-то въевшаяся в память женщина. Дело было еще на первом курсе. У дружка на квартире собралась праздничная компания. Выпили, завязались разговоры об архитектуре, литературе, искусстве. Последнее слово всегда оставалось за одним холеным красавцем, ироничным, с написанным на лице сознанием, что он знает в этой жизни истину, суть которой на поверку не мудрена: все вокруг дешевка, варвары, быдло, а он один бог страдания и мысли. Впоследствии Иван таких полно встречал, кроме улыбки, они уже ничего не вызывали. Но тогда он только пришел из армии, родом из деревни, заело: что этот хлюст знает, видел, нюхал? И не то чтоб по простоте душевной, подошел он к парню, взял за грудки. Ну и с того — а телом красавец был дородный, с раскаченными бицепсами — величавый дух быстро слетел. Вступилась жена. Отвела Ивана в сторонку, стала говорить о муже — какой он необыкновенный, хороший, а если иногда показушный и высокомерный, то это внешне, виной тому, мол, ранимость, закомплексованность. Поведала, как он нежен с матерью, с ней самой. И чувствовалось: больно человеку, что не поняли любимого, не так истолковали, обидели… Вся она дышала любовью к мужу, была полна обожания. Иван слушал и чуть не плакал от раскаяния, хотелось упасть на колени — перед ее сильной необъятной любовью свои чувства казались мелочными и ничтожными! А утром выяснилось, что это и есть та самая «замужненькая», с которой давно уже встречался дружок…
И теперь Ивану захотелось смеяться над собой — что он опять выдумывает, фантазирует?! Ну, какая к лешему любовь! Трепология, которую он разводил, а она слушала? Не она, он наивняк! Дурак попросту!
— Хм, — усмехнулась Валя.
Иван подумал: над ним.
— Знаешь, я хоть работаю и вся семья на мне — папа и два старших брата, мамы у нас нет, — все меня считают совсем маленькой.