седовласый, вытянув лицо, покачиваясь, пропел:
— Ай-яй-яй-яй, загубила, значит сад, ай-яй…
А Чернявый потянулся и гаркнул:
— Всё! На следующий год огород засаживаю батуном!
— Ты на бабкину монополию не зарься. Надо свое изобрести.
И мужики стали придумывать, выискивать всякие прибыльные заведения. Вариантов было много, но в конце концов единогласно пришли к мысли: бабка-то двужильная, того еще закала — вот кабы нам по такой бабке!..
— Так, Петровна, как насчет помощи? Сговоримся, а? — не дает покоя Хохотун старухе.
Та в ответ лишь недобро поглядывает и уходит с кирпичами молча. Мужики смотрят вслед. Они бы, конечно, без разговора помогли одинокой старушке — не надо и просить. Но помогать одинокой старушке носить кирпичи для гаража, где будет стоять ее автомобиль, как-то вроде нелепо. На такую бабку можно день и ночь работать, конца не будет. У них у самих дома дел по горло, но охота посидеть, поговорить. Это тоже надо в жизни. А старуха все таскает, таскает кирпичи, переваливаясь на согнутых, худеньких ножках, сокрушает людские понятия о старости своим непомерным упрямством. И мужики начинают отчего-то нервничать, потихоньку расходятся — все же неловко, когда старый человек работает, а ты сидишь. И как-то неприятно становится на душе, хочется не видеть, не думать о старухе. И если тайно признаться себе, то выходит — завидуешь ей. Хотя — чему бы? Чему? Сумела все-таки в жизни что-то совершить, этому, что ли? А дальше каждый думает по-своему. В чернявом, скажем, наверное, мутится злоба на мир, где существуют вот такие шустрые бабки. Седовласому жалко сад, за ним почему-то и старуху, внука, и противна их жизнь. А Хохотун побыстрее отмахнется от мысли о бабке — у него все хорошо, и слава богу. У кого-то иное…
К возвращению внучека кирпичи уже почти полностью перекочевали во двор, выстроились рядками вдоль забора. Внук принимает это как должное, равнодушно помогает доносить остатки. Лишь теплятся его глаза, когда посматривает на бабушкин подарок и, кажется, чувствует себя счастливчиком. А у старухи свои заботы — одна, в общем-то…
Вскоре началось строительство гаража для «Нивы». Строительство — иначе не скажешь. Подоспела как раз грибная пора. Хохотун целыми днями пропадал в лесу и просмотрел, что же такое Козявка завернула. Видел, работала целая бригада, был, непонятно для чего, даже экскаватор. И в считанные дни выросли каменные прочные стены гаража. Так этому делу и оставаться бы темным, но старуха позвала одного из мужиков, чернявого: что-то перестала заводиться машина. Прав у внучека в связи с несовершеннолетием не было, но иногда он выезжал, катался по своей улице. Чернявый устранил неполадку, взял лежащую в углу мешковину, вытер руки. Смотрит — под ней люк железный. В гараже никого, он один — старуха пошла за спиртом. Поднял — лестница вниз идет. Спустился, огляделся — бетонированная комната метра три высотой. А в углу снова люк, открыл — опять лестница. Дальше не полез, выскочил обратно, испугался даже малость. После поведал о виденном мужикам, высказал мысль: бомбоубежище, дескать, соорудила, что ли? Те поначалу отнеслись с недоверием: ты, мол, часом, не того был, не под этим делом? Потом поудивлялись и опять же все обернули в смех:
— А что? Бомбоубежище построила бабка. Случится мировая катастрофа, империалисты в свои бункера залезут, отсидятся, думают: все, шандец, владыки мира! Вылазят наружу, а тут уж бабка все батуном засеяла!
Что касалось внучека, старуха ничего мимо ушей не пропускала. Мужики, конечно, ради шутки пугали войной, но она затревожилась. Стала внимательнее смотреть телевизор, слушать радио и ясно поняла: на земле творится в этом плане порядочное безобразие. Все кому-то не живется спокойно, мирно, особенно этим правящим кругам — то тут, то там вспыхивают очаги, даже фашисты опять объявились! Может, детишек у них нет или надеются укрыть их под землей где? А что делать ей? Старуха и решила: машина, дом — это для жизни. А ну как начнется что? Надо погребок бетонированный. На всякий случай. Внучек-то один!
Солнышко, совершив круг и досыта насмотревшись на всякие земные чудеса, снова добралось до небольшого сибирского города и выглядывает из-за крыш. Скошенный, подмигивающий его зрачок рассыпается лучами, словно бесчисленными руками обнимает горизонт, дотягиваются ласковые, теплые руки и до железобетонного моста, где громыхает арба, которую, вцепившись в оглобли, тащит маленькая, сухонькая старушонка.
ВИЛАСЬ ВЕРЕВОЧКА…
Мы чуть ли не кубарем скатились по крутому склону берега. В такие минуты все в тебе, все силы собраны воедино. И уж кажется, не ты сам, а сила какая-то подхватывает тебя, несет, надо только не мешкать, не раздумывать, отдаться ей — она не подведет. Тогда мчишься — есть лишь ты и опасность. И сердце в страхе и восторге клокочет, стучит на весь мир: уцелеть, уцелеть, уцелеть!.. И не дай бог промелькнуть какой-нибудь совестливой мыслишке: о поступке твоем, о матери, о последствиях, — это хуже подножки.
У меня в руках несколько курток на меховой подкладке — ходкий товар. Впереди на коротеньких толстых ножках семенит Хысь. Он берет только деньги и вещи, с которыми легко бежать: мелкие, но дорогие. Женька уже немного поотстал, хотя секунду назад был впереди. Не то чтоб от жадности, скорее от пылкости, горячности он хапает чересчур много. Сзади звучно пыхтит Балда. Этот от старательности, верности делу навьючивается как верблюд.
Гулко хрюкнул и затарахтел, простреливая тишину, катер. Кажется, звук его разбудил всю деревню: люди вскакивают с постели, хватают ружья, выворачивают колья и вот-вот покажутся на берегу, послышатся их разъяренные крики…
Но мотор работает. Валерка специально был оставлен «на атасе», чтобы раньше других оказаться на катере — завести. А реку, речную технику он знает отлично: сызмальства каждое лето с отцом на толкаче плавает. Я с ходу перекинул вещи, за ними и тело через борт. Следом перелетел и Женька. Перевалилась ноша Балды. Сам он толкнул катер и прыгнул на нос.
— Жми! — скомандовал Хысь.
Мотор взвыл, закашлялся и… затих. Я инстинктивно глянул на берег. И тут же услышал Женькино «засекли».
Вдали на гребне высокого склона, как раз у магазина, маячил огонек карманного фонарика.
— Заводи! Заводи! Быстрей! Убью! — сдавленно прокричал Хысь.
Оглушительно ахнул, метнувшись меж берегов, выстрел. Огонек нырнул во мрак крутизны.
— Ну че там, сука?! Че?! Убью!..
Хысь уже сам хватался за штурвал и нажимал пускач. Мотор кряхтел, но не заводился. Я почувствовал, как немеет тело, будто летишь в пропасть бездонную, летишь, летишь, и не за что зацепиться, и время тянется бесконечно, и крик твой тонет в пространстве…
— Стой! Стрелять буду! — донесся далекий пока оклик.
Хысь крепко выругался, хватил Валерку кулаком и прыгнул за борт, бросив нам на ходу: «За мной никому! Заловят — меня с вами не было!»
«Ну вот и все, ну вот и все… — выстукивало теперь мое сердце. — Куда? За Хысем нельзя. В реку? Не переплыть, холодно, сведет ноги. А куда?..»
— Лодка! Хысь! Лодка! — выпалил Женька.
В самом деле, рядом же, рядом, в пяти-шести метрах стоит лодка! Как только о ней я сам не вспомнил!
К счастью, она оказалась привязанной простой веревкой, которую Женька легко перерубил своим топориком.
Мы работали ладонями, как лопастями, гребли что было сил.
— Назад! Стрелять буду! Наза-ад! — стегал нас по спинам надрывистый крик.
Слава богу, ночь беззвездная. Луч фонаря вяз в топкой тьме.
— Назад! Перестреляю же паразитов! Назад! — на пределе проорал старческий голос.
И снова река вздрогнула от выстрела. Дробь шаркнула по воде. Я почти расстелился по дну лодки, припал к борту и греб, греб… И все гребли, захлебываясь в судорожных дыханиях, забыв обо всем на свете, кроме одного — скорее» скорее, грести скорее!
— Кончай палить, а то враз продырявлю. Товар на катере, мы пустые! — закричал Хысь. — Катер лучше лови, а то унесет твое добро! А лодку на том берегу в целости оставим!
— Пугать он меня будет! Я те продырявлю, сволочь!.. — ответил голос и смолк. Видно, мужик в самом деле занялся катером.
Молодец Хысь!
Лишь через некоторое время вода донесла тихое, раскатистое: «Бесстыдники, грабить приехали. В глаза бы вам поглядеть, что за люди вы такие. Нелюди вы!..»
Течение в середине быстрое, ветер дул не сильный, но попутный: чуть наискосок к левому берегу. И мы скоро зашли за остров. Скрылись наконец вспыхнувшие по селу огни, которые словно держали лодку на привязи: плывешь вроде, а глянешь на них — не удаляются. Пусть теперь хоть на моторной лодке погоня начнется, пристать к берегу мы успеем. А там сосновый бор — ищи-свищи нас, если есть охота.
— Ха-ха! Ловко вышло, — первым подал голос Женька. — Еще бы малость, и подзалетели бы, ха-ха.
— Ха-ха, — откликнулись короткими нервными смешками Валерка и Балда.
— Ха-ха-ха, — уже загоготал Женька и опрокинулся на спину.
В руках у него была дощечка. «Когда и где успел прихватить?» — подумал я и вдруг обнаружил, что сижу, смотрю на Женьку и тоже, как идиот, кудахтаю.
— Повезло нам, что лодка рядом оказалась, — сказал Валерка.
— Повезло, что Женька заметил ее, — поправил я.
— С вас по бутылке, — отозвался Женька.
— Хы-хы, повезло, надо же! — повторял Балда.
Я только хотел похвалить главаря — мне было приятно назвать так Хыся в тот миг — мол, вот кто молодец, нашел старикану что сказать, и тут же почувствовал, как в шею ударила и потекла за пазуху теплая вода. Оглянулся — Хысь на меня мочится. Струйка перебежала на Женьку и пошла дальше. И вся моя радость перевернулась с ног на голову. Я вжался в сиденье, стараясь уменьшиться до ничтожно малых размеров. Мелькнула в памяти мать, которая думает, что сын уехал на рыбалку. Устал как-то сразу, смог лишь вымолвить:
— Ты чего, Хысь, с ума сошел?
Видел краем глаза, как вскочил Женька. Но как вскочил, так и сел, сказал что-то обиженное.