— А откуда может быть сикурс? — спросил царь.
— От генерала Кронхиорта.
— Кронхиорта изрядно Петр Матвеевич потрепал. До сикурса ли ему?
— В такой крепости, как Нотебург, и полета человек полка будут стоить.
— Что ж, ты, пожалуй, прав, Василий Дмитриевич. Эти укрепления на той стороне я беру на себя. Думаю, там без пушек обойдемся. Яков Велимович?
— Я слушаю, государь, — встал Брюс.
— Ты, как артиллерийский генерал, отвечаешь за пушки. Ставишь их на сей стороне одна к одной. Сколько их у тебя?
— Помимо полковых трехфунтовых, государь, 19 пушек восемнадцатифунтовых, 12 двенадцатифунтовых и 12 мортир.
— Вот, и отлично. Будешь бить, как и советует Корчмин, по юго-западному фасу. Стрелять, я полагаю, придется не один день, так что озаботься добрым запасом пороха и ядер.
— Я думаю, недельного достанет.
— Нет, нет. Имей двух-, а лепш трехнедельный запас. А подвезешь месячный, бранить не стану.
Брюс, усмехнувшись, покачал головой.
— Чего ты? — спросил царь.
— Так ведь, Петр Алексеевич, месячного огня ни одно орудие не выдержит.
— Значит, имей и пушек запас. Князь Михаил?
В свою очередь поднялся Михаил Михайлович Голицын.
— Тебе надлежит, князь, озаботиться штурмовыми лестницами. Слыхал, какие стены? Вот и рассчитывай, чтобы длины не менее четырех сажен были. Общее командование я возлагаю на фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева. Извольте, господа, его приказы исполнять неукоснительно и без пререканий. Кто ослушается во время боя, пойдет под суд. А приговор кригсрехта {154} сами знаете какой.
— Об этом можно б было и не говорить, — с ноткой обиды молвил князь Голицын.
— Напомнить не помешает, князь Михайла.
К Нотебургу царь стянул пятнадцать полков. Конечно, это не могло быть секретом для шведов, однако на виду крепости до времени никто не появлялся.
В ночь с 26 на 27 сентября 1702 года были выкачены на берег пушки и явились гвардейские полки, начавшие перестрелку с крепостью, не приносившую никакого вреда ни той, ни другой стороне, зато послужившую отличным прикрытием прокладки трехверстной просеки от Ладожского озера к Неве, невидимой из крепости. Царь сам с топором в руках был на просеке и трудился на рубке, подавая пример рядовым семеновцам. Трехверстная просека была пробита за сутки, и по ней в Неву из озера перетащили пятьдесят лодок.
Появление русской флотилии у крепости повергло шведов в изумление: откуда они явились? Ведь все течение Невы находилось в руках шведов. На следующий день Петр, взяв тысячу гвардейцев, переплыл с ними на другую сторону, атаковал береговое укрепление и захватил его, лишив крепость связи с берегом, откуда комендантом ожидалась помощь. Здесь закрепилось три русских полка.
Обложив таким образом Нотебург, фельдмаршал послал на лодке к крепости трубача с предложением коменданту сдать крепость, поскольку ему теперь ждать помощи было неоткуда. Трубач воротился с отказом.
— Что он сказал? — спросил Шереметев.
— Он посмеялся и сказал: зубы сломаете.
— Ну что ж, раз ему так весело, дадим ему музыку. Капитан Михайлов, извольте открыть огонь.
— Есть, господин фельдмаршал! — четко отсалютовал капитан Михайлов, он же царь.
И рявкнули пушки, берег заволокло дымом, от стен крепости брызнули крошки камней, дождем падая в реку. Пальба шла весь день и ночью. Пушкари, чтоб не оглохнуть, закладывали в уши очески, работали посменно. После трехсуточной беспрерывной пальбы в крепости послышался барабанный бой, который едва был услышан.
— Ага, — сказал капитан Михайлов, — кажись, с пардоном решились.
На лодке прибыл барабанщик с письмом от госпожи комендантши.
— Пакет для господина фельдмаршала, — сказал он.
— Давай сюда, — сказал высокий артиллерист-капитан, столь прокопченный, что светились на лице только зубы и белки глаз.
Он разорвал пакет, пробежал глазами, засмеялся и сообщил пушкарям, окружавшим его:
— От великого шума и беспокойства жены господ офицеров просят господина фельдмаршала выпустить их из крепости. А? Каково? — Повернулся к барабанщику: — Передай от имени фельдмаршала, что он с удовольствием предоставит дамам выход из крепости, но только совместно с их любезными супружниками. Ступай.
Барабанщик отплыл, и едва он исчез в крепости, как бомбардировка возобновилась.
Десять дней без передышки грохотали пушки, изрядно измолотив юго-западный фас крепости. Наконец Брюс не выдержал, подбежал к Петру:
— Господин капитан, орудия раскалились до опасного состояния, дайте остыть им.
— Хорошо, Яков Велимович, — согласился Петр. — Они свое дело изрядно исправили. Пусть остывают. Алексашка!
— Я здесь, капитан! — подскочил Меншиков, закопченный не менее царя.
— Тащи мыло, утирку и пошли кого-нибудь за Голицыным.
Петр, взяв мыло и полотенце, прошел к воде и стал умываться вместе с Меншиковым, присев у самой кромки.
С крепостной стены щелкнул выстрел; и пуля жмякнулась рядом в воду, обрызгав их.
— Ты гля, еще и огрызаются, — сказал Меншиков.
— Мазилы, — хмыкнул Петр, вытирая отмытое от копоти лицо. — Впрочем, далековато, пожалуй, и я бы не попал.
Петр и Меншиков наворачивали из одного горшка гречневую кашу, когда явился Голицын.
— Садись с нами, князь, бери ложку.
— Спасибо, государь, я только что поел.
— Тогда так, князь Михайла, готовься к штурму. Поведешь семеновцев. Лестницы готовы?
— Готовы, ваше величество.
— Ночью я дам сигнал из трех мортир {155}. По этому сигналу отчалишь на лодках, на самолете [9]. А днем на берег чтоб не высовывались. Сейчас через зрительную трубу присмотри место, где начнешь, чтоб ночью не плутать.
— Мне тоже позволь, мин херц, — попросился Меншиков.
— Тебе? — взглянул на него Петр и, помолчав, сказал: — Поведешь преображенцев, поддержишь князя Голицына. Берите на штурм только охотников, кто сам вызовется.
К двум часам ночи семеновцы были готовы, сидели уже в лодках и на самолете. В это время вспыхнул в крепости пожар, озаривший низко плывшие облака.
— Ну, это нам на руку, — заметил Петр.
В четвертом часу одна за другой выстрелили мортиры и лодки с самолетом отчалили, вперерез быстрого течения направляясь к крепости.
Высадившись у стен крепости, семеновцы, предводительствуемые князем Голицыным, устремились к проломам, начали приставлять лестницы и лезть вверх. Навстречу им загремели выстрелы.
Комендант воспринял затишье как подготовку к штурму и принял свои меры, усилив охрану именно в проломах.
Первый приступ оказался неудачным, к тому же многие лестницы оказались короткими. Русские откатились, и несколько человек было бросились к лодкам.
— Назад! — властно закричал Голицын и обернулся к адъютанту: — Зубарев, быстро все лодки оттолкни от берега, чтоб никто и мысли не держал об отступлении.
Адъютант кинулся исполнять приказ князя.
Когда начало светать, с берега хорошо стало видно происходящее у стен крепости. Петр наблюдал в зрительную трубу штурм, скрипел зубами:
— А-а, дьявол, еще надо огня дать им. Еще. Пушки остыли уж. — Обернулся с перекошенным лицом к адъютанту: — Живо в лодку. Скажи князю, пусть отходит. Он же там половину семеновцев положит.
Голицын, выслушав посланца, крикнул ему:
— Скажи государю, что я теперь принадлежу не Петру, но Богу.
Выслушав ответ князя, царь пробормотал:
— Под суд, сукин сын, хочет. Под суд. — И, обернувшись к Меншикову, приказал: — Александр, веди преображенцев. Да живей!
Весь день штурмующие то накатывались, то откатывались, оставляя убитых и раненых. Но изнемогали и осажденные. Когда спустились сумерки, в крепости едва не вспыхнуло восстание.
— Сдавай крепость! — кричали озверевшие солдаты Шлиппенбаху. — Не то мы тебя подымем на штыки.
И генерал Шлиппенбах приказал бить в барабаны, прося пощады.
Заслыша барабанную дробь, Петр сам схватил драгунский барабан и ударил в ответ. Мгновенно стихла стрельба с обеих сторон.
Голицын и Меншиков поднялись на стену. Их встретил сам комендант с переводчиком.
— Мы готовы прекратить сопротивление, — сказал Шлиппенбах, — если нам будут гарантированы жизнь и выход из крепости.
— Вы будете отпущены с миром, генерал, — сказал Голицын, — но без оружия, разумеется. Вы дрались храбро, потому вам оставляется одно знамя, а каждый солдат выходит из крепости с пулей во рту. Это то, что мы можем позволить вам вынести из оружия.
— Но нам нужен день-два, чтобы перевязать раненых.
— Вы их получите, генерал, кроме того, вам будут предоставлены лодки для ухода.
— Ключ! — неожиданно сказал Меншиков и, видя удивление на лице коменданта, пояснил: — Извольте сдать ключ от города. И шпагу.
Принесли огромный, чуть тронутый ржавчиной ключ, которым, наверно, никогда не пользовались, держа его скорее как символ.
Меншиков принял ключ и шпагу коменданта.
— А теперь готовьтесь к выходу, господин генерал.
Через три дня с развернутым знаменем, с музыкой шведы вышли из крепости, неся раненых. Сели в лодки и поплыли вниз. Солдаты не могли разговаривать, ибо у каждого во рту было по пуле. У жен офицеров рты были свободные, и супруга коменданта, увидев на берегу свежие виселицы, спросила мужа:
— Густав, ты видишь? Для кого это?
— Это русские приготовили для своих, — отвечал Шлиппенбах.
— Как «для своих»? — удивилась женщина.
— После боя они казнят трусов, кто бежал из сечи.
— Господи! — закрестилась испуганно комендантша.
А на берегу полковой палач, называемый профосом, готовил осужденных к экзекуции, велев им раздеваться до белья.
Те снимали зеленые кафтаны, такие же как у профоса, с одним лишь отличием: у палача правый рукав кафтана был черный.