йтесь о предписаниях, забудьте о правилах; дайте полет своей фантазии, доверьтесь своим инстинктам, и тогда у вас получится отличное соединение». Однако, сэр, именно это и есть содержание того, что Королевское предписание и сторона обвинения говорят вам. Они говорят вам: «Вы не суд присяжных, вам не следует беспокоиться по поводу правил, которые накоплены за столетия существования юриспруденции». Сэр, даже жюри присяжных руководит судья. Девяносто девять процентов дел рассматриваются опытными судьями и мировыми судами (в ряде государств низшее звено судебной системы; мировой суд как суд первой инстанции рассматривает в упрощенном порядке мелкие уголовные и гражданские дела, а также дела об административных правонарушениях. – Пер.), но все они отклонят основанные на слухах доказательства, как и документы, с которыми обвиняемый незнаком. Они отвергают подобного рода доказательства, поскольку знают, что они скорее введут заблуждение, чем помогут в судебном разбирательстве. В парламенте часто выдвигаются инициативы по реформированию законов о доказательствах; такие инициативы выдвигаются судьями, но ни разу они не предложили, чтобы в судах без участия жюри присяжных ввести правило использования основанных на слухах доказательств. Зная способность таких доказательств вводить в заблуждение, судьи не желают их использовать. Что касается слухов, то достаточно трудно, если, допустим, имеются свидетельства, данные на месте для дачи показаний, определить, что свидетель на самом деле намеревался сказать (думаю, каждый из вас сталкивался с подобным). Но если у вас есть всего лишь свидетельство о том, что кто-то что-то сказал, то становится совсем уж невозможным понять, что в точности тот человек намеревался сказать, – и чем дальше в лес, тем больше дров.
Таким образом, я сказал бы, что у вас, прежде чем опираться на эти документы, должна иметься полная уверенность в их достоверности. И вам не следует действовать на основании этих документов, если имеется хоть какое-то объяснение, которое говорит в пользу невиновности. Что касается документов, которых обвиняемый никогда не видел и по которым, естественно, не может дать объяснений, то все возможные нюансы должны истолковываться в его пользу.
Сэр, под конец я напомню, что вам следует с крайней осторожностью относиться к доказательствам, которые судьи с опытом не станут даже выслушивать».
Среди зрителей присутствовал главный судья суда Контрольной комиссии, Инглиз. Когда наступил перерыв, он представился мне и сказал, что горячо поддерживает все сказанное мною и что устав его суда по своим нормам закона во многом схож с судами Королевского предписания. Он и работающие с ним судьи считают, что для отправления правосудия такие нормы непригодны. По принятому соглашению они официально приняли английские нормы права и отказывались рассматривать любые обвинения или доказательства, если они не соответствовали английскому законодательству. Позднее он прислал мне некоторые постановления его суда. Я процитирую абзац из его сопроводительного письма: «Что касается структуры обвинений, одновременного рассмотрения не связанных друг с другом обвинений, правил о доказательствах и значимости конкретных свидетельств, допускаемых весьма открытыми положениями трибунала, то это может быть оспорено с достаточной степенью убедительности. Другие составы немецких судов из профессиональных юристов сочли необходимым ограничить себя более жесткими правилами о доказательствах и судебной процедуре, таким образом, трибуналам, состоящим из непрофессионалов, следует принять это во внимание».
Если бы фон Манштейн предстал перед судом, руководствующимся такими принципами, то не составило бы труда добиться его оправдания.
Затем, обрисовав применимость закона ко всем обвинениям в целом, я перешел к каждому отдельному обвинению и законам, применимым теперь уже к ним. Мы разделили обвинения на две группы, и после того, как я закончил с общими вопросами, мои коллеги детально разобрали документы. Моя вступительная речь длилась четырнадцать с половиной часов, а моим коллегам потребовались следующие семь дней. Что может дать некоторое представление о сложности судебного разбирательства, по которому суд непрофессионалов был призван вынести приговор, причем без каких-либо инструктивных правил по юридической обоснованности, имеющихся в настоящем суде.
Глава 11Обвинения по Польше
Три пункта обвинительного заключения, касавшиеся немецкого вторжения в Польшу, шли первыми по порядку и первыми в обвинительном акте. Факты злодеяний, совершенных немцами в Польше, доказывались показаниями, которые опирались на аффидевиты польских свидетелей. Доказательства того, что фон Манштейн каким-то образом нес ответственность за эти жестокости, основывались на официальных немецких документах.
В мировой истории немецкая оккупация Польши явила собой пример самого ужасающего иноземного гнета из всех известных в истории цивилизованного мира.[85] Таким же историческим фактом является то, что гонения начались после того, как управление Польшей перешло к немецкой гражданской администрации. Однако обвинение старалось убедить суд, что широкомасштабные злодеяния начались одновременно со вторжением вооруженных сил рейха в Польшу. Сторона обвинения получила преимущество, поскольку поляки сами создали комиссию для сбора и придания огласке фактов злодеяний. Большая часть представленных на процессе материалов состояла из показаний, данных свидетелями польской комиссии. Другие показания являлись аффидевитами, принятыми Элвином Джонсом во время поездки в Польшу еще до начала суда. Польская комиссия оказывала Элвину Джонсу всемерную поддержку в сборе этих показаний, и нет необходимости упоминать, что правительство Польши также содействовало ему. Доктор Леверкун и доктор Латернер приложили все усилия, дабы присутствовать на даче тех показаний, но польское правительство отказало им в праве на въезд в страну.
Обвинение предложило представить суду своих польских свидетелей, но, изучив показания под присягой последних, мы пришли к заключению, что противоречия и неправдоподобность их письменных версий настолько явно бросаются в глаза, что перекрестный допрос не стоил бы затраченных времени и сил. Тщательного анализа показаний под присягой вполне хватало для того, чтобы дать им полный отвод.[86]
Мы попросили подвергнуть каждое показание под присягой четырехкратной проверке. Во-первых, является ли данная версия правдоподобной на первый взгляд? Во-вторых, является ли свидетель именно тем, от кого вы ожидаете получить достоверное описание произошедшего? В-третьих, нет ли здесь какого-либо рода подтверждений, а в особенности подтверждений, опирающихся на официальные источники, к которым возможен доступ? И в-четвертых, объясним ли инцидент другим способом, отличным от версии обвинения, – другими словами, нет ли объяснения, которое со всей очевидностью указывает на невиновность?
Просто поразительно, что большинство из этих показаний под присягой не выдержали подобной проверки. Очень немногие выглядели похожими на правду. Подтверждения существовали лишь для мизерной части.[87] Те свидетели, от которых ожидали наиболее достоверных сведений об инцидентах, на деле оказались не теми, кто давал показания по их поводу. И в большинстве случаев объяснения, указывающие на невиновность, легко читались между строк. В особенности не возникало сомнений, что довольно много польских гражданских лиц участвовали в сопротивлении без униформы и действовали не как армейские формирования. Никто не ставит им это в вину – более того, они вели себя с беспримерным мужеством. Но также совершенно очевидно, что многие инциденты, в которых польские гражданские лица предположительно были убиты немецкими военными без причины и повода, были ожесточенными схватками между немцами и этими гражданскими, боевыми столкновениями, в которых обе стороны использовали оружие и наносили друг другу потери.[88]
Нельзя сомневаться, что подобного рода жестокости случались на любой войне. Также неоднократно подтверждалось, что, где бы ни появлялись люди в черной униформе с «мертвыми головами» из подразделений Гиммлера – обычно вслед за немецкой армией, – следовало ожидать вспышек насилия. Сжигались некоторые синагоги, порой еврейское население польских городов и сел подвергалось унижению, и, несомненно, случались убийства; но, учитывая обширность оккупированных польских территорий и огромное количество военнопленных, злодеяния случались не так часто.
Свидетельства поступили из польских источников, которые старательно собирали версии злодеяний в течение длительного времени. И каждая версия, которой имелись какие-либо свидетельства, оказалась включенной в обвинительный акт против фон Манштейна. Связанные с мирным населением инциденты, даже если каждый из них принять за подлинный акт злодеяния, имели отношение чуть больше чем к дюжине деревень из 10 тысяч, оккупированных группой армий «Юг». Инкриминировалось пять случаев жестокого обращения с военнопленными за период времени, когда в плен было взято 500 тысяч. Но даже эти цифры – не более чем голословные утверждения стороны обвинения. После досконального анализа осталось, быть может, с полдюжины действительно настоящих случаев злодеяний, большая часть из которых, если вообще не все, совершили эсэсовцы Гиммлера.
Большинство показаний исходило от людей, которые называли себя «фермерами» – в современной Польше это эквивалент старого слова «крестьянин». В целом все они отличались крайней недалекостью. К примеру, нашелся свидетель, который рассказал об одном еврее – члене рабочей команды, который нечаянно уронил на тротуар бутылку, и за это «преступление» немцы расстреляли 12 человек из работавшей на них бригады. Однако он не упомянул, что в той бутылке находился «коктейль Молотова». Потом был еще поляк, служивший извозчиком при муниципалитете в то время, когда немцы оккупировали его город. Создается впечатление, будто он постоянно оказывался там, где немцы расстреливали, якобы без всяких на то причин, поляков – жителей города; и при этом каждый раз, когда он находился поблизости, немцы говорили извозчику: «Можешь похоронить этих покойников». Похоже, он очень насыщенно проводил день, поочередно переправляя трупы на кладбище и появляясь в нужное время и в нужном месте, где пара немцев расстреливала очередного мирного жителя. Человек поумнее поостерегся бы появляться на улицах, дабы не стать следующей жертвой, однако этот свидетель всякий раз возвращался за новыми телами. Никто из горожан не смог подтвердить поведанное этим извозчиком.