Там напялил чужое — первое попавшееся — и был таков.
…Ох, как ветер свистит, как трясет чердачное окно — словно подгоняет: “Спеши! Спеши-и!..”. Что ж, и в самом деле, надо спешить. Мне немного осталось…
После бегства я долго скрывался в развалинах снесенного дома. От холода еще спасало рваное бабье пальто с одним рукавом, найденное там же, под руинами.
Жил, мучаясь двойным страхом: перед мстительным Чертом и перед судом за убийство старушки. Милиционеры и черти мерещились повсюду, гонялись за Мной во сне. Надсадный охотничий звук свистка перерастал в дьявольский хохот или, что было еще хуже, — в мрачно–торжественный глас гражданки Полушалок:
— Пыркин, Пыркин! Зачем ты убил меня?!..
Руки от страха разбил временный паралич, а язык лежал во рту, как свинцовый. Я стал беспомощен. Крысы вольно и весело возились вокруг меня по ночам и с каждым разом делались все наглее.
Я за себя не боялся — страшно было пальто лишиться. Оно очень нравилось крысам.
Голод… Именно он погнал меня однажды просить милостыню — это было единственное, что теперь, после разбойничьей своей жизни, соглашались делать руки. Вакханалия всегда кончается ничтожным опустошением! Говорят, Рим пал после многих веков разнузданного пышного величия. Впрочем, какое нам дело до Рима… Я очутился на паперти Никольского собора, среди нищих, калек и юродивых. Так сбылось злое пророчество Иоанна Храпова.
И куда, спрашивается, я мог пойти после встречи с Чертом? К Богу, конечно.
Бог не слишком приветливо встретил меня. Несведущие люди полагают, что просить милостыню — легче легкого. Нет, Кесарь, милостыня — штука тонкая!
Никольский собор — место людное, популярное, туристов много, иностранцев. Престижное место. И нищие там не какие попало, а лично Иоанном Храповым отобранные. У каждого свое определенное место и не дай Бог занять чужое.
Меня едва не побили в первый раз. Прогнали, выкрикивая, непонятную фразу: “Ступай на Камчатскую!..” Я потом узнал, что это — улица Камчатская и на ней церковка захудалая, где нашему брату — попрошайке — не разжиться.
Помог случай: преставился один нищий старик, и Храпов разрешил занять вакансию — по причине своего пристрастия к немым. Он принял меня за немую бродяжку, и я получил прекрасное, выгодное место у решетки, напротив трамвайной остановки.
Иоанн сказал напутственное слово:
— Веди себя благочинно, старая! Будь смиренна, но и горда будь. Здесь иностранцев пруд пруди. Гляди на них без раболепства. Помни, кто ты есть, какая земля тебя породила. А согрешишь, так не передо мной — перед Ним. Помни: Он на Страшный Суд призовет, а я, раб ЕГО и предтеча, — ежели прогневишь, руки тебе оторву!..
Без обиняков скажу, Кесарь: такого порядка, как на паперти Никольского собора и вокруг него, я не встречал нигде. Это было — образно выражаясь в полном смысле слова послушное ветрило!
И все так умно, так славно было устроено: каждый на своем определенном месте просил милостыню, а с доходов отчислял несколько монеток в казну Иоанна, на ремонт храма. Никто не приставал к иностранцам. Приставаний Храпов не позволял. Это у него называлось “кодекс чести”. Дружно, спокойно, уверенно жили нищие!
Тогда у меня зародилась надежда: что, если колдовство старца скоро кончится! Что, если по воле колдуна я прошел все муки и унижения, дабы очиститься, избавиться от страшных чар у святого места!..
Но пропала моя надежда — арестовали Иоанна Храпова за валютные махинации. Нет слов, Кесарь, нет слов…
Все потому, что не нашлось никого, кто бы вовремя цыкнул на распоясавшегося нищего:
— Руки оторву!
Над каждым, кто власть имеет, должен быть некто Цыкающий. Над солдатом — лейтенант, над генералом — маршал, над кесарем — Бог.
Самый–то большой грешник, знаете, кто? — Иисус Христос. Да! Ввел людей в соблазн, а сам вознесся. На людей темных, неразумных все взвалил. Мол, я вас люблю, а вы не грешите.
Ну, не так надо было, не так! Рукам уговоры не помогут и проповеди тоже. Это такой род болезни, когда строгость нужна, суровость, иначе что же? Поплексический удар, как незабвенный Иоанн выражался.
Ветрило должно быть послушное, но ведь важно еще — кому! Надо, Кесарь, чтобы от послушания не чертям польза была, а тем, кто, облеченный законною властью, народное благо лелеет!
Красный карандаш, птичка на полях.
…Я болен, я опасен…
…Скамеечку–слоника… жалко!..
Последний приступ болезни случился после ареста Иоанна Храпова, когда от порядка в нищенской артели один пшик остался. Начался разгул. Ольга, юродивая, на работу пьяная приползла, непристойные песни орала — это на паперти! Нищий Федор иностранца костылем по спине протянул. Кто–то с кем–то подрался, кто–то архиерею язык показал. Разгул!
А где разгул, там Черт.
Я испугался: кто будет следующий — тот, кто соберется мне руки оторвать? По праву ли, данному законом, свершит он эту казнь? А если не по праву, не по закону?
Вдруг да и уговорит меня Черт в следующий раз камень бросить, а? Болезнь моя непредсказуема: под страхом казни могу и бросить. Могу, могу!
…Во сне и наяву слышал я пулеметный, мучительный, страстный шепот:
— Пыркин, нужна лопата, лопата, лопата–та–та–тата-та…
Украл лопату у зазевавшегося дворника. Нашел удобное место. Стал копать яму — по своему росту. Вчера кончил работу. Успел до первых морозов повезло.
Сейчас ухожу. Оставляю навсегда этот чердак. Больше не видать мне старушечью тень на грязной его стенке.
Меня никто в целом мире не любит…
Я — Пыркин: вор, похититель лампочек, нищий попрошайка.
Я болен, я одинок, я опасен…
О, Кесарь… Кесарь… Кесарь…
Яма.
…З-здесь… б–б–был… Г–го–га!..
СКАЗКА. ЛЕГЕНДА. ФАНТАЗИЯ
Л. КОЗИНЕЦКОГТИ АНГЕЛА
…“По небу полуночи ангел летел, и грустную песню он пел”. Ну, плагиат, конечно. Но нельзя удачнее выразить словами зрелище, которое можно было наблюдать с южного отрога Змеиного хребта на закате одного из дней незабываемого июля. В сумеречном небе дрожала бледная еще Полярная звезда, похожая на туманное световое пятнышко от тусклого фонаря на глади тихой затоки.
И вот со стороны звезды, держа курс к экватору, по темной лазури небосвода медленно скользил белый ангел. Его серебристые крылья мерцали розоватым отблеском исчезнувшего за горизонтом солнца. Последние лучи дневного светила огненными искрами горели в золотых гиацинтоподобных кудрях ангела. Он и впрямь пел грустную песню. Чем объяснить такое совпадение с классическим текстом? Может быть, у ангелов имеется обыкновение шнырять вольным эфиром с песней и хрустальной лютней в изящных перстах?
Ну, как бы там ни было, он летел и пел, возвышенно не замечая происходящего на грешной земле, устремив очи горе.
Дивной красоты было зрелище, чего не мог не почувствовать старый мудрый Дракон, который нежил свои дряхлые кости в прогретой за день шиферной складке горного отрога. Как бы отреагировали мы, узрев летящего ангела? Ну, глянули бы на него, пожали плечами и вернулись к своим обычным занятиям. Летит себе ангел и летит оттуда сюда по своим собственным делам.
Но дракон, как выше сказано, был стар, и значит, — сентиментален. Поэтому вид безгрешного посланника небес вызвал у него судорожные вздохи, скупую слезу и печальные сожаления.
“Вот, — подумал Дракон, — истинно совершенное и счастливое творение Господне. Ни страх, ни ненависть, ни любовь, ни голод, ни корыстолюбие не терзают его безгрешную душу, и разум его обращен к высотам познания, к безупречной гармонии. И нет в его равновесной сущности места для страстей, вечно обуревающих жалких обитателей сей юдоли скорбей”.
С этой огорчительной мыслью Дракон обратил тоскующий взор в долину, где, завершив дневные заботы, многочисленное племя драконов готовилось отойти ко сну.
Дракон увидел, как под миртовым кустом трое сопливых еще подростков с плотоядным ржанием вышибали днище из славненького толстенького бочоночка. Вскоре к ним присоединился четвертый, который приволок украденного из стада барашка. Старец с неодобрением наблюдал, как юные Дракоши рвали когтями и клыками животное, вымазав довольные морды кровью, как они осушали бочонок, как возникла вялая, но отвратительная потасовка гонялись за почтенной драконессой — и в конце концов захрапели под миртовым кустом, совершенно утратив драконий облик.
“Сколь это непотребно, — подумал Дракон. — Куда катится наше славное племя? Как низко и неправедно мы живем! Необходимо действовать, дабы древний народ наш смог достичь горного сада, всеобщей гармонии и счастья”.
Надо сказать, что этот старый Дракон был не просто дракон — иначе откуда бы в его огромной шишковатой башке могли завестись столь глубокие мысли? Был он правителем драконьего народа, королем этой обширной и богатом страны, и титул его звучал так: Его Великое Змейство Дракороль Восьмой.
Правил он с незапамятных времен, к власти привык, как к собственному хвосту, а посему твердо знал, что даже самые туманные умопостроения его многодумной головы должны быть претворены в жизнь.
С этим намерением он и вернулся в прохладные покои своего беломраморного дворца. Там он испил ежевечернюю чашу настойки желчи завистника на гробовых змеях (весьма способствует пищеварению), отчитался о самочувствии почтительному лейб–медику и призвал к себе Секретарь–Советника. Тот вошел с озабоченным видом, держа под левым крылом сафьяновую папку с текущими бумагами. Но Его Великое Змейство от бумаг отмахнулся, что Секретарь–Советника не удивило. Зато удивил его последующий разговор.
Дракороль Восьмой, томно прикрыв глаза желтыми кожистыми веками, капризно протянул:
— Чешуйчатый мой, нам чрезвычайно надоело, что в саду произрастают эти безобразные кривые колючие кактусы. Немедленно выкинуть сию гадость.
— Слушаюсь!
— Уберите камни, привезите тучную плодородную землю…
— Слушаюсь!
— И посадите там… э–э–э… садите там… Вот интересно, а что произрастает в садах Эдема?