й в сторону сотрудницы в белом халате, — пустите установку!
Представители смежных организаций столпились у приборной панели. Ромашин опять забарабанил пальцами по столу, глядя в потолок. На приборах замелькали цифры, и не сразу было замечено, как загорелось оранжевое табло: “Внимание! Утечка!” Анна Петровна кинулась к Ромашину.
— Что?! — раздраженно вскрикнул он, но тут же резко выскочил из–за стола. — Авария! Авария! Все за экран! Только без паники, пожалуйста, без паники!
Вне стола зав потерял свой значительный вид, стал невысоким и суетливым. Сшибая стулья, смежники кинулись под защиту экрана. А оттуда уже слышался голос Ромашина:
— Срочно звоните в медпункт! Всем пройти медицинское обследование!
Павел Галемба тихо вышел из лаборатории, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь.
С трудом восстановив в памяти все детали аварии, Павел опять принялся за программу. Программа была покупная, а всем известно, что разбираться в чужой логике… в общем, самому писать программу часто бывает проще. Взгляд опять пополз по грязноватому ватману, по старому номеру журнала “Изобретатель и рационализатор”, по зеленой книге “Метод Харламова–Смита”. С этим методом Ромашин обошелся круто: “Нами закуплена работающая программа, и вам, Галемба, нечего изобретать велосипед. Никаких особых методов”.
Павел никак не мог справиться с собой и сосредоточиться. Казалось, что в голове образовался какой–то огромный ком. Хотелось разбередить эту застывшую от кропотливого пересмотра готовых вариантов и подробностей массу.
Павел встал, сдвинул распечатку и пошел в соседний отдел побродить между столов, посмотреть, нет ли у кого–нибудь новых книг, новых шариковых ручек, новых тем, вообще чего–нибудь нового.
Воспоминание пришло утром, когда Павел сидел у окна и разглядывал покрытый серым от пыли снегом карниз соседнего дома. Собственно, карниза он уже не видел, поскольку то, что он видел сейчас, еще не жило и не могло бы жить рядом с этим карнизом…
Черные мокрые шпалы заброшенной узкоколейки начинались из ничего посреди засыпанного шлаком пустыря и уходили в лес. Лес открывали старые пни и низкие искривленные березки — обрывки зеленого облака, которое смыкалось над узкоколейкой где–то совсем близко.
Дождя, то есть капель и движения, не было. Просто густой, мокрый воздух купал в себе тонкие ветки, слизывал с них горький резкий запах, пачкался зеленью, и, наполнившись этой спокойной силой, мог бы уже подхватить цепочку людей, шагающих по шпалам, и запросто подбросить их до того места, где над узкоколейкой смыкалось зеленое облако.
Павел так и не сумел приноровиться к шагу шпал и поэтому, перебравшись через рельсы, вступил в мягкое свежее месиво сочных стеблей и желтых цветков, облепивших разбухшую землю. Впереди раскачивался грязновато–серый плащ медбрата Василия, плыли его уверенные неподвижные плечи, кто–то общительно и добродушно пыхтел справа, шуршал гравием. Павел шел среди этих людей, разминая ногами раннюю зелень, совершенно незнакомый себе, распыленный в этом запахе и свете.
Привычное одиночество пропало. Эти люди, что шли рядом с Павлом, держали единую общую нить пути и были его друзьями.
Он точно знал, когда это будет. Взял перфокарту, записал на ней число, месяц, день зеленого дождя и положил эту перфокарту во внутренний карман пиджака.
…Зазвонил телефон:
— Галемба, это ты? — в трубке зашуршало, задвигалось, будто кто–то прятался там и устраивался поудобнее. — Извини, что я так рано звоню. Хочу предупредить. Смотри не опоздай! Ромашин тебя вызовет с самого утра. Будет разнос. Ему звонила жена, ты снимал трубку и ничего не передал. И еще: ты занял пять рублей у известного тебе лица и до сих пор не отдал. Не нарывайся на неприятности. Говорят, ты завалил работу. Что с тобой?
Павел положил трубку. Ему не удалось сообразить, кто это говорил, видимо, он никогда больше не услышит этого голоса. О пяти рублях известное лицо тоже напоминать не будет. У кого же все–таки он занимал? Павел встал, подошел к холодильнику, пошуршал бумажками, в которых оставалось еще что–то промерзшее. Вечером приедет мать. Лица ее он никак не мог вспомнить. Нужно бы купить какой–нибудь еды. И сигарет.
Улица стиснула змейку автомобилей и автобусов, выжимая из них гарь и визг. Множество сизых дворовых голубей планировало сверху в глубину улицы, в провал между домами. Павел еще подумал: “И почему ни один из них не летит назад, к небу?” Тускло блеснули консервными банками витрины. Павел толкнул дверь магазина. Очередь медленно тянулась к кассе. Впереди Павел увидел спину Тины Игоревны и перышки волос на ее шее. Тот самый кошелек Тина уже доставала из сумки, собираясь платить.
На работу Павел пришел вовремя. Вытащил коробочку из–под гуаши, где, словно в библиотечном каталоге, были сложены перфокарты с короткими надписями. Начал их просматривать. Тут его позвали к Ромашину.
Ромашину было хорошо за столом. Он возвышался, что–то отмечал в блокноте, снимал и надевал очки.
— А-а, — начал Ромашин, — тень Гамлета.
— Тень отца Гамлета.
— Вот–вот. Расхаживать по соседним лабораториям вы не забываете. Чужая работа вас занимает, своя — нет. Почему программа до сих пор не идет? И всего–то дел было: запомнить, какие изменения внесли разработчики.
— Они не указали это в инструкции.
— А вы–то на что? — Ромашин картинно бросил очки на стол. — Вы должны следить, следить и помнить. Почему вы не были на техосмотре? А премия? Кассир прождала вас три часа, вы так и не пришли. Пришлось сдать на депонент. Вы что, не только окружающих, вы и себя не уважаете?
— Техсовет? — Павел открыл свою коробочку и принялся раскладывать перфокарты. — Нет, не то, не то. Видимо, я не записал. А что, премия была запланирована?
— Нет, но о ней давно говорили. Работа у вас не двигается, с людьми вы не срабатываетесь. Плохо. А жаль. Вы подавали надежды.
— Надежды? — Павел вскинул голову и неожиданно с видом победителя посмотрел на Ромашина. — Нет, я не подаю никаких надежд. И никак не могу этого делать, поскольку точно знаю, что со мной будет в будущем. Я вообще знаю будущее, свое и группы людей, которые со мной рядом. То есть будущее я довольно хорошо помню. А прошлое — очень туманно. Не забываю его, а просто не знаю. Помню, например, точно, что наш институт переведут в новое здание в новом районе. И большая часть сотрудников разбежится: далеко ездить. Наш отдел сольют с техническим, вашу должность упразднят. Очень уж вы, Ромашин, отмахиваетесь от новой тематики. И что вы брови поднимаете? Уже ведь выпросили себе место в министерстве. Но вы и там недолго удержитесь. Вообще, из–за этой аварии такая каша заварится… А председателем месткома выберут Мясоедова…
Ромашин выскочил из–за стола и принялся бегать по комнате.
— Слушайте, Галемба! Ну–ка, остановитесь! Разложили пасьянс из перфокарт и принялись предсказывать будущее. Да вы в своем уме? Стойте–ка! А по поводу аварии… Это вы стояли тогда возле вытяжного шкафа? Так ведь вы, Галемба, большую дозу катализатора получили! Нанюхались, так сказать. К врачу, немедленно к врачу!
Первые дни в больнице Павел больше сидел на кровати, зажав ладони между колен, и глядел в зеленоватое окно. Соседи по палате попались довольно тихие. Один паренек, правда, вскакивал ночью, бегал по палате и очень кричал. Павел подошел к нему, положил руку на плечо и назвал день, когда лечение закончится и паренька выпишут из больницы. Тот затих, а Павел пошел покурить.
Около крайней двери в конце коридора лежал прямоугольник света. Проходя мимо, Павел заглянул. В маленькой комнате спиной к двери сидел медбрат Василий и читал. Видно было его тугую, перетянутую халатом спину, давно не стриженные волосы и торчащий вверх вихор на макушке.
За зеленоватыми стеклами все лежал и лежал промерзший снег. Потом весь снег был съеден туманом, и открылся неопрятный двор, остатки прошлогоднего ремонта, кадки, заляпанные краской, некрашенные скамейки. Но солнце все–таки появилось. Павел вышел во двор одним из последних и остановился на солнцепеке. Солнце обволакивало его скуластое лицо, треугольный тяжелый нос, высокий, не скрытый волосами лоб, бродило в извилинах морщин и застилало бледные веки сплошным оранжевым мягким полотном. Приоткрыв глаза, Павел заметил на скамейке медбрата Василия. Павел сел рядом с ним. Медбрат Василий скосил глаза, не отрываясь от книжки, и протянул:
— А, предсказатель…
Павел взял у него из рук книгу, полистал.
— Ты, сейчас, наверное, курсе на третьем.
Медбрат Василий посмотрел на Павла внимательно, пытаясь вспомнить, был ли разговор на эту тему.
— Нет, нет. Мы с тобой говорили только по делу… О лечении, о болезнях…
Василий сощурился, и глаза, его спрятались за набухшими веками.
— Ну как, Галемба, таблетки глотаете?
— Как полагается.
— Помогает?
— Я здоров.
— А будущее как же?
— Я его просто помню, и все.
— А про меня что скажете? — спросил медбрат очень напористо, точно пытаясь подтвердить свой диагноз.
Павел улыбнулся ему мягко, словно неумело, не разжимая губ. Павел сидел против солнца, и Василию видны были махровые серые разводы вокруг зрачков его глаз, очень спокойных и до дна залитых солнцем.
— Ты станешь толковым врачом. Да… Вполне толковым… Правда, особой карьеры не сделаешь, толпами за тобой ходить не будут. Да и женщины тоже… не будут. Останешься холост. Но с друзьями тебе везет. И будет везти.
Павел хотел было уже начать про зеленый дождь, но медбрат Василий перебил его:
— И как тебя угораздило попасть в аварию?
— Это особая авария. Зачем туда пошел? Я не помню. То есть не могу предположить точно. Наверное, мне было просто скучно. Сейчас мне намного менее скучно. Ты знаешь, будущее как–то острее прошедшего. Я знаю, что со мной еще будет что–то хорошее. У меня все плюс на минус, минус на плюс. Люди знают ближайшее прошлое, что на памяти, а будущего не знают. А я, наоборот, будущее вспоминаю. И иногда это чудесные воспоминания. И, что особенно хорошо, это обязательно будет.