ой рубке — это вообще нонсенс, это привидение! Если у штурмана в рубке появилась бы женщина, он бы навеки остался заикой. И если она вылезает оттуда, да еще ползком, — то, позвольте, где же штурман???
Вопль повторился.
Реакция у десантников нормальная. Еще не подведя теоретическую базу под это недоразумение, несколько человек бросились к дверям, втянули женщину в рубку и поставили на ноги.
Она онемела от потрясения. Молча обводила взглядом кают–компанию и озадаченные лица десантников. Наконец увидела, кого искала, и голос у нее прорезался.
— Боцман! Боцман Гангрена! — воскликнула женщина.
— Святая дева!.. — прошелестело в толпе десантников.
Боцман нерешительно шагнул к ней. Тут она несколько усомнилась и стала недоверчиво разглядывать его круглую физиономию.
Вместо веерообразной и роскошной бороды на боцмапе росла молодая сантиметровая щетина. Правда, тоже рыжая.
— Это вы, боцман?..
— Ну, я… — на всякий случай попятившись, сознался он.
— Что вы сделали с моей дверью? — быстро спросила она, а дальше вопросы так и посыпались: — Что вы вставили в замок? У меня сын пропал! Куда он мог попасть через эту вашу дверь? Почему она сломалась? Где мой сын?..
— Погодите, мадам, — галантно сказал высокий мореход, и Ксения узнала в нем предводителя головорезов. Правда, тогда он был буен и весел, а теперь полон внутреннего достоинства, но мягкий доброжелательный голос он изменить не мог и не пытался. — Мы, простите, ничего не поняли. Какая дверь, какой замок?
— Послушайте… простите, как вас зовут?.. — начала было Ксения.
— Лоцман Бром! — с удовольствием отрапортовал боцман Гангрена.
— Можно и так, — согласился остроносый, бросив на боцмана многообещающий взгляд. — Так я вас слушаю, слушаю…
— Помните, лестница? Вы гнались вот за ним, помните? Он пропал, помните? Вы у меня спрашивали, куда он побежал, помните?
— Помнить–то помню, — и лоцман Бром кратко объяснил ситуацию двум десантникам, в то время, как прочие, явно участники той недавней погони за боцманом Гангреной, повалились на низкие диваны и кисли со смеху. — Вас, ребята, еще не было, когда наш боцман проиграл в лото бороду и не придумал ничего лучше, как спасаться в хронокамере. Поймали мы его в пятнадцатом веке, в тибетском монастыре. Там же и побрили.
Боцман мрачно отвернулся.
— Побрить–то побрили, — продолжал лоцман, — по он, оказывается, по дороге успел связаться с женщиной. Уму непостижимо, как мало на это, оказывается, нужно времени… Боцман Гангрена! Что такое сделали этой женщине? Отвечайте!
— Ничего особенного, экран в замок вмонтировал, — проворчал боцман.
— Экран телепортации???
— Да…
Несколько человек присвистнуло.
— Ну теперь, по крайне мере, ясно, как вы сюда попали, мадам, — обратился лоцман к ошалевшей Ксении. — Ясно в принципе. Фактически же этого быть не могло. Те экраны, которые хранились у “боцмана, а он за разбазаривание судового имущества еще будет отвечать где следует, маломощные. Радиус действия — километра три, не больше. А вы оказались… я даже объяснить вам не могу, где вы оказались, мадам! Вы ведь не физик–теоретик? Нет?
— Отдайте мне сына, — глухо сказала Ксения. — Он вышел через этот ваш экран и пропал.
— Хорошо, сейчас мы с вами во всем разберемся, — лоцман ласково обнял Ксению за плечи, — и мы немедленно вам поможем. Ваш экранчик, скорее всего, не выдержал нагрузки и сгорел. Но у нас есть большой экран, довольно сильный. Вы ведь догадались, как им пользуются, правда? И что–то рассказали сыну?
— Что же я, совсем с ума сошла?! — возмутилась Ксения.
— Но в какой–то форме он все же получил информацию, — спокойно возразил лоцман Бром. — И получил ее от вас. Больше ни от кого не мог, понимаете?
Путаясь, сбиваясь, нервничая, Ксения рассказала про фею Дверинду.
Десантники загалдели. Мысль о том, что мальчик, невзирая на маломощность экрана, угодил куда–то в дебри мировой истории, осенила их одновременно. И всем эта мысль понравилась: уж тут–то они могли помочь вполне профессионально.
— Надо связаться с художниками по костюмам! Это же позднее средневековье, последние крестовые походы!
— Высокие колпаки бабы носили в Столетнюю войну, балда! Я был при Креси и Азенкуре, я точно помню!
— Раздвоенные такие колпачки с вуалью и пояс под самой грудью они носили! Я тоже был при Креси, а потом при королевском дворе, когда Бодрикур привез туда Жанну д’Арк!
— Потише, пожалуйста, — попросил лоцман. — В этом нет надобности. Мы поступим проще.
Он повернулся к Ксении.
— Пойдем. Я думаю, капитан пустит вас к экрану. Случай исключительный… И вы возьмете за ориентир сына. Вот и все.
— Уже пробовала, не получилось…
— Получится. Экран мощный, он хронокамеры обслуживает.
Когда капитан ввел Ксению в переходную камеру, где стоял блок с экраном, она растерялась. Перед ней была дверь, за которой, несомненно, ждал Мишка, сзади стояли боцман Гангрена, лоцман Бром, прочие десантники, а она взялась за черную отполированную ручку серебряной двери и застыла в нерешительности. Лоцман положил ей руку на плечо и осторожно подтолкнул вперед.
Ксения увидела лицо сына и толкнула дверь.
Сына не было. Было вот что.
Перламутровая какая–то трава с черными прожилками. Из травы — кусты с голубоватыми листьями и мелкими черными ягодами. За кустами — деревья в синей пушистой листве. И бледно–фиолетовое небо.
Ксения шагнула туда, в траву. И тут ветви куста шевельнулись и сложились в силуэт высокой стройной, женщины. Еще мгновение — и силуэт заполнился деталями — поясом под грудью, каймой по подолу. И, наконец, возникло лицо — по земным понятиям, смертельно бледное, даже прозрачное, но фантастически красивое.
Это строгое лицо неподвижностью своей испугало Ксению. Она едва шевельнула рукой, готовясь подать ее незнакомке, и тут женщина едва заметно покачала головой.
Ксения приоткрыла было рот, чтобы позвать сына, но незнакомка протянула руку к ней — ладонью вперед, отталкивая.
Прикосновения Ксения не ощутила, однако волна неземного воздуха, пронизанного искрами, пошла от руки и вынесла Ксению в переходную камеру.
Дверь захлопнулась.
Ксения закрыла лицо руками.
Боцман Гангрена, чья совесть в этом деле была нечиста, подошел к ней и, набычившись, встал рядом.
— Ты, это… плакать–то зачем? — боцман шумно вздохнул. — Дура ты, дура,. Найдем мальчишку, не реви. Не реви, слышишь?
Е. МАНОВАИГРА
Нас было пять глупцов, пять бабочек, беспечно порхнувших на огонь…
Экая ерунда! Просто пять человек устроилось на работу.
Что нас свело? Эдика — лишняя десятка и перспектива роста, Инну нелады с прежним начальником, Александр отработал по распределению и вернулся в родительский дом, а Ада увидела объявление на остановке. Ну, а я… Как–то даже неловко… Просто потребность начать сначала, переиграть судьбу.
До этого семнадцать лет на одном месте. Целая жизнь. Ходишь одной и той же дорогой, садишься в один и тот же вагон метро, заскакиваешь в одни и те же магазины, и твой стол — это уже часть тебя, даже страдаешь втихомолку, когда пора заменить его другим.
И время тебя словно не трогает: те, что рядом, стареют вместе с тобой, и только новички оказываются все моложе и все бестолковее, и ты удивляешься этому, не замечая, что это ты меняешься, уходишь все дальше от своей молодости и своих первых шагов.
И все–таки время свое возьмет… сразу или не сразу… как повезет. Просто все больше людей зовет тебя по имени–отчеству, и на улицах с тобой уже не заигрывают, а в очередях говорят “женщина”.
Вдруг или не вдруг, но поймешь наконец: молодость ушла, ждать больше нечего. И тогда приходит это сосущее желание спрыгнуть на ходу, начать все сначала.
Игра началась в понедельник. Это я очень хорошо запомнила, что в понедельник. Не суеверна, а все–таки…
— Не будем спешить, — сказал мне тот, кто брал меня на работу директор этого учреждения. — Устраивайтесь, знакомьтесь с людьми. Дня так через три… думаю, мы уже сможем поговорить?
— Да, конечно.
— Значит, в понедельник. Я сам к вам загляну. Прямо с утра.
Мы все успели за три дня. Выписали и повесили шторы, переставили и распределили столы, привезли из дому цветы на окна. Даже предварительно набросали планы. К все время, пока мы, обживаясь, сновали по этажам, вокруг кипела дружная и непонятная жизнь большого учреждения. А в понедельник нас встретила тишина.
Нет, мы это не сразу заметили. Просто так, ярко и деловито, в стылой темени ноябрьского утра сияли окна — все, кроме наших трех, и мы стыдливо прошмыгивали по лестнице, радуясь, что не встретили никого на пути. Еще полчаса, чтобы прийти в себя после транспортных передряг — и мы услышали тишину. Никто не ходил и не разговаривал в коридорах, не хлопали двери, не трещали машинки, не звенели телефоны. Ти–ши–на.
Почему–то никто не решился выяснить, в чем дело. Сбились в дальней комнате и ждали обещанного визита.
В десять у меня сдали нервы. Что угодно, лишь бы не ждать!
Так все и было, как я чувствовала: кроме нас в здании никого.
Эд сидел, поигрывал желваками на скулах, и в глазах уже не страх, а злость. Перепуганные девочки, позеленевший Сашка, — а кругом тишина. Опасность. Страх. И я собралась. Легче, когда есть за кого отвечать. Я и ответила на прямой взгляд Эда:
— Саша, останетесь с девочками. Эд, вы со мной?
Бродили. Бесстыдно заглядывали в столы, натыкаясь неожиданно на интимные вещи. Копались в бумагах, пытаясь хоть что–то разузнать об этой конторе.
Без толку. В первый день не поняли, а потом все исчезло. Бумаги из папок, личные вещи из столов.
Нет, по порядку. Просто в пять ноль–ноль входная дверь оказалась открытой, и мы вышли на волю. Мы даже не кинулись наутек. Постояли, с ужасом глядя, как гаснут окна — вразброд, словно и правда в разных комнатах люди по–разному кончают работу.