— Ты человек, — вздохнула Берегиня, — значит, отвечаешь за все.
В какой–то миг мне стало стыдно своей принадлежности к роду существ, которые сумели сделать из моря поганое озерцо. И стыд этот был столь тяжел, что я стал задыхаться и даже смирился с этим, когда сильным рывком был вытащен русалкою на берег.
— Хочу на волю, — грустно сказала она. — Отпусти меня.
— Неужели тебе приятней барахтаться в лужах, чем жить в чистом аквариуме? — удивился я, успокаивая все еще бешеное дыхание.
— Если исчезнем мы, хранители рек, морей и лесов, будет совсем плохо, ответила она. — Я слышу, как пробуждается наш хозяин Пан, его свист залетает даже в твою городскую квартиру на пятом этаже. Он зовет нас, зовет меня…
В сентябре я вновь поехал в столицу, на симпозиум врачей–ортопедов. Тетя Леля засыпала меня вопросами: как там русалочка, чем питается, не болеет ли, в долго ли я думаю держать ее в комнатном заточении. Я рассказал, что за чудо эта Берегиня, как непросто мне расстаться с ней. Тетушка сидела, хлопала белесыми ресницами и совсем как девочка, с полуоткрытым ртом слушала мою волшебную историю, которую я не должен был рассказывать никому. Когда же закончил, она твердо сказала:
— Еду с тобой.
Было приятно думать, что смогу подарить тетушке одну из сказок, которые слышал от нее в детстве. Был уверен, что Берегиня подружится с ней. Но, странное дело — как только я выложил перед тетушкой историю о таинственных превращениях русалки, наших разговорах и путешествиях, почему–то стало неспокойно. Еле дождался отъезда домой.
В дороге тетушка строила разные планы по поводу будущего Берегини, фантазировала, не является ли она первым представителем природного царства, сумевшим наладить связь с человеком.
— И в то же время… — она вдруг смолкла и задумалась. — В то же время, — неуверенно продолжила она, — жаль превращать такое чудо в объект исследования. А я так и вижу чьи–то очки над нашей русалочкой.
Мои видения были пострашнее тетушкиных. Чем ближе был дом, тем тревожнее становилось на душе. Представлялось, как вхожу в комнату и застываю: на стеклянной банке аквариума, перевесившись через нее так, что туловище согнулось пополам, висит огромный желтый лигух размером с трех жаб и потому сам похожий на раздувшуюся пучеглазую жабу. Вода в аквариуме мутная, зловонная, на поверхности плавают трупики рыбешек. И вот уже не маленькое пространство аквариума с застоявшейся водой, а огромные реки, озера, водоемы всей планеты виделись мне заплесневелыми, затянутыми ряской, с гниющими трупами всплывших вверх брюхом рыб.
Ключ плясал в моей руке, пока я в нетерпении открывал дверь. Обычно в это время комната залита солнцем, и я надеялся застать Берегиню сидящей в гамачке.
— Кто там?
На звук ключа в замке вышла Людмила. После шумной минуты встречи со мной и тетушкой она вдруг бросила на меня взгляд, от которого внутри что–то оборвалось.
— Что?! — воскликнул я и рванулся в комнату, где стоял аквариум. Людмила поспешила следом.
— Только не расстраивайся, — запинаясь, сказала она.
— Что–нибудь с русалочкой?! — всплеснула руками тетушка.
Я подошел к аквариуму. Холодно поблескивая фосфором, в нем сновали неоны, красными стрелами прошивали зелень меченосцы. Постучал по стеклу ногтями, но из грота никто не выплыл.
— Где она? — Я резко обернулся к жене. Она испуганно отшатнулась.
— Только не волнуйся, думаю, с ней ничего не случилось, — быстро заговорила Людмила. — Это Валерка…
И она рассказала, как сыну вздумалось прогулять русалочку по озеру. Чтобы она не уплыла далеко, он сшил ей тряпичный поясок и подцепил Берегиню на крючок спиннинга.
— Ему так хотелось, чтобы она поплавала на воле! — оправдывала мальчишку жена. — И вдруг она куда–то исчезла.
Но я уже не слышал ее. Я уже понял, что Берегине не составило труда разорвать поясок или просто выскользнуть из него.
— А я, честно говоря, рада, — сказала Людмила бодрее. — Да, рада! теперь она обращалась не ко мне, а к тетушке. — Видели бы, что с ним творилось, — кивок в мою сторону. — Конечно, жаль, но ей же лучше. И тебе, Виктор, тоже.
Внезапно у меня мелькнуло подозрение, что все было совсем не так, как об этом рассказывала Людмила, однако я промолчал. И даже когда пришли из школы дети, не стал у них выспрашивать подробностей, хотя Валерка точь–в–точь повторил рассказ матери. Почему не захотелось ничего уточнять, выяснять? Не знаю.
Вечером среди кипы газет на журнальном столике я нашел адресованное мне письмо. Машинально взял конверт, распечатал. Ко мне обращался известный биолог Кондаков. До него дошли слухи о диковинном существе, выловленном в подмосковной речке и проживающем в одном из южных городов у некоего врача, то есть у меня. Кондаков выражал надежду на то, что слухи окажутся правдой и просил о встрече.
С тех пор минуло два года. Порою я встречаюсь с Дроботовым, и он по–прежнему взахлеб рассказывает о новых чудесах, информацию о которых вычитывает в научно–популярных журналах. Я слушаю его с терпеливой ухмылкой.
— Да что тебе говорить, — как всегда, досадует он. — Все равно, пока не пощупаешь, не поверишь.
— Не поверю, — отвечаю я. — Поедем лучше на озеро: там хорошо думается.
БЫСТРЫЕ СНЫ
О. КОРНЕЕВАМОЯ БАБУШКА
Бабушку мой папа вывел из какой–то личинки, чтобы было кому со мной сидеть. Наверное, личинка находилась в неблагоприятных условиях, потому что старушка получилась допотопная. Целыми днями сидит на камне и сказки рассказывает. Про лису. Она говорит, что лиса в лесу водилась. Ну лес я знаю: десять лет назад последний отключили, когда кислородный синтезатор достроили, а про лису услышал впервые в так и не смог ее себе представить.
Бабушка говорит, что у лисы была рыжая шерсть и хвост. У бабушки тоже рыжие косы на голове, во свое сходство с лисой она отрицает. Вот я на лису не похож: никаких волос. И головы, кстати, тоже нет. Это бабушка так говорит. Еще она говорит: “Ум хорошо, а два лучше”. Я посчитал. Примерно в то же время, из которого моя бабушка, водились двух–, трех– и так далее головые Змеи Горынычи. (В сказках, конечно, живые передохли давно.) И все глупые. Поэтому я не стал головы отращивать, как когда–то собирался.
Папа у меня профессор. Он изучает ПОСЛЕДСТВИЯ, и потому знает больше всех. Лапа считает бабушку научным фантастом. Он говорит, что раньше такая литература была. Папа мне объяснил, что такое литература. Но бабушка писать не умеет, и мы решили, что она большой мастер научно–фантастического устного творчества.
У меня нет ни братьев, ни сестер. Папа произвел меня на свет почкованием — отрезал кусок себя и положил в аквариум. Через три дня я появился. Но мама упала в обморок, и папа больше так не делает. Теперь он диссертацию пишет.
А все–таки бабушка плохо получилась. Иногда в ней что–то заедает, и она начинает рассказывать о своей прежней жизни. Бабушка, оказывается, жила в доме, и было у нее трое детей, и она ходила с ними гулять на пруд. И деревья тогда были зеленые, и в пруду лилии цвели. Когда она про это вспоминает, начинает ритмично и членораздельно говорить — стихи читает. Я слышал, что бабушку скоро заберут в папин НИИ — изучать.
Однажды бабушка с папой поругалась. Она кричала, что у нас нет ни литературы, ни искусства, мы лишены чувства прекрасного. Папа ответил: “Мы можем помнить, но не можем творить”. Папа долго сердился: у нас не принято говорить об этом. А я… я захотел стать человеком, но это невозможно.
Когда–то все были людьми, такими, как бабушка. Вы о переселении душ слыхали? Сначала были люди, потом было два солнца, потом появились тени и призраки, а потом они материализовались. Так говорят у папы в НИИ. Еще они говорят, что мы лишаемся памяти и способности мыслить. Пройдет несколько лет, и мы станем ничем.
Каждый вечер моя бабушка сказку рассказывает. О всемирном потопе. Ядерном. Только все это неправда. И нет никаких последствий. Я знаю, что когда проснусь, над серыми оплавленными камнями будет мирно светить вишневое солнце.
О. КОРНЕЕВАСАНЯ
Воздух свеж и прозрачен, словно питье. Закрыв глаза, я остужаю тело растворенными в нем солнцем и туманом. Сводит судорогой, огонь, — и рвусь, задыхаясь из плоти. И не чувствую движения — слегка натянут, перетекаю влажным всплеском в неподвижную зыбь утра.
Трава шуршит, скользя по боку палатки. Едва заметное кострище пружинит под кроссовкой. Присаживаюсь ну корточки, окунувшись в туман, кладу несколько сухих — нет, отсыревших прутьев, и поджигаю их слабым лучом бластера.
Кажется, нашумел. В палатке слышится возня, молния расстегнулась, и высовывается заспанная физиономия.
— Привет, — говорю а.
— Спайдер… Ты откуда? — Саня щурится.
— Сверху.
Саня смотрит в небо. Потом вылезает, садится, ткнувшись лицом в колени.
— Спи дальше, — советую я, — пока чай сделаю. Где ты берешь воду?
— Здесь…
— В озере?
— Прямо, в двадцати метрах родник. Под кустом, — он почти засыпает.
Возвращаюсь. С волос капнуло, застыли руки. Я вдоволь напился, но этот запах пойманной воды…
Вешаю котелок к подбрасываю прутьев. Появляется взъерошенный Саня.
— Искупался?
— Немного, — он легко шлепает меня по спине, садится.
Как тихо. Кажется, бесплотен, не существую больше, — часть леса, и все вобрал в себя. Наверно, легче было бы потерять сознание, но огонь почти прозрачен, у него не хватает ни сил, ни красок, чтобы заворожить. Солнце… я так и не понял, когда оно стало ярче. Последние обрывки тумана вползают в сплетение трав, тают и превращаются в душисто–живую воду…
— Надолго? — спрашивает Саня.
Я не сразу понял, так чужды здесь слова:
— До вечера.
— Ты подтвержден вне закона, теперь уже за подрывную деятельность.
— Знаю.
Я не хочу об этом: мне хорошо сейчас.
— И подлежишь аресту, — Саня выдергивает меня в реальность.