Бутейкин почувствовал, что трезвеет резко, внезапно.
— Какие тени, — грубо спросил он. — Это вы, что ли, тень?
— Все, кто сидит в этом автобусе — едут сниться. Они будут сниться в эту ночь тем, кто их когда–то знал. Некоторые едут в этом автобусе раз в году, другие чаще… я езжу каждую ночь, почти каждую ночь…
— И кому же снитесь вы? — Бутейкин старался говорить насмешливо, но голос у него отчего–то дрогнул и “вы” он произнес почти шепотом. Но девушка расслышала.
— Мужу, — ответила она. — Он убил меня в первую ночь после свадьбы. Перепил, приревновал, знаете, это бывает. Выбросил с девятого этажа… я даже не успела раздеться, снять это платье. Он очень любил меня — и я снюсь ему почти каждую ночь.
— Значит… я тоже… снюсь?
— Я не знаю. Ваши часы идут, нет, смотрите… они останавливаются!
Теряя равновесие, Бутейкин ринулся к двери.
— Откройте! Открой, ты, сукин сын! — заорал он, не узнавая собственного голоса, и всем телом навалился на дверцы. Они не поддавались. — Открой, гад!
Автобус мчался с умопомрачительной скоростью. В слабоосвещенном салоне едва белели безучастные лица. За стеклами выл ветер, звук ветра становился все пронзительнее — он нарастал и болью отдавался во всем теле Бутейкина… Туман за стеклами делался все гуще и гуще, он начал просачиваться внутрь, Бутейкин почувствовал, что задыхается. Собрав последние силы, он всем телом ударил по половинке автобусной двери, она подалась, щель сделалась шире…
— Быстрее, Вася, гони, пульса уже почти нет! — Пожилой врач повернулся к окошечку, соединявшему водительскую кабину с фургоном “скорой”. — Анна Дмитриевна, что у вас там?..
С мигалкой и сиреной “скорая” мчалась по проспекту.
В. ПАХОМОВАГОД ДРАКОНА
Гости разошлись. Помыла посуду, подмела пол, покурила и легла спать с привычной фразой: “Господи, спаси, сохрани и помилуй”. Сон не приходил. Выпила таблетку, взяла восьмой том Чехова. Минут через пять подействовало снотворное. Под бульканье аквариума я засыпала.
Над ухом зажужжал комар. Отмахнулась и повернулась на другой бок. Опять комар. Ушла с головой под одеяло и подумала: “Можешь пищать хоть всю ночь”. Вдруг почувствовала легкий укол в правую ногу. Вскочила, зажгла ночник, откинула одеяло и увидела на ноге комара. Рука уже поднялась для удара, да так и осталась висеть.
Ярко–зеленый комар сидел на ноге. “Но почему зеленый?” — пронеслось в голове. Подумала о том, что люди тоже разного цвета: черные, белые, желтые. Подумаешь, зеленый комар. Глаза слипались, и я опять подняла руку. Послышался писк и комар сидел уже на моей руке.
— Ты, насекомое, дашь мне спать? Или ты думаешь, я засушу тебя для гербария?
— А я знаю, отчего ты не спишь, — пропищал комар. — От тебя муж ушел.
Я ошалела, но не потеряла дара речи. Хорошо, что есть успокоительные.
— Комариных забот мало, в людские лезешь.
А про себя подумала: “Откуда у этой зеленки такие сведения?” Комар перелетел на родинку и уселся, как на табуретке.
— Да, извела мужа, а ведь его теперь в чужой постельке отогревают.
— Ничего, отогреется и прибежит, — с горечью бросаю я.
— Может и не прибежать. Вся беда в тебе. Ты не можешь изменить себя. Оставь его. Дай ему свободу. Он должен жить среди людей. А ты из комариного рода, которые дальше своего носа не видят.
— Оборотень! — вскрикнула я, прижимаясь к стене.
Комар перелетел на ковер и растворился в дремучих красках узора. Мне казалось, что его писклявый голос разрезал полумрак и тишину на квадратные зеленые куски. И в каждом квадрате пищали и жужжали зеленые точки. Взлетел восьмой том Чехова, рыбы повыпрыгивали из аквариума, комар пел: “Господи, спаси, сохрани и помилуй”.
Сколько часов я была в забытьи — не знаю.
— Тебе плохо? — пропищал комар. — Выпей кофе и выслушай меня.
Я уже не удивлялась, откуда появился кофе, комар, который опять перелетел на мою родинку на руке. Родинка растянулась и стала большим табуретом, на котором мог уместиться весь комариный род.
— В вашем городе происходят жуткие вещи, и никто этого не замечает. Ты мучишь мужа, погрязла в мании вынюхиваний и выслеживания. И никто из вас не знает, что в город пришла большая беда. Скоро вы все погибнете. Взгляни в окно на дом напротив.
В меня словно воткнули механизм робота, и я послушно подошла к окну и отодвинула штору. Ночь. Аккуратный скверик с очень белыми скамейками. Что за чертовщина, почему такие белые скамейки?
Все похолодело внутри, нервная дрожь не давала произнести ни слова. Я приросла к полу и не могла оторваться от окна.
— Дом! Напротив стоял пятиэтажный дом! Где он? — я испугалась своего крика. Каждая моя клеточка превращалась в ледышку. “Нет, это не со мной происходит, от меня всего–навсего ушел муж, а это черное наваждение”. Не было сил говорить, я шипела:
— Зачем ты мне это сказал? Ничего не хочу знать и видеть!
Комар сидел на занавеске и тихо стонал:
— Ты — единственный человек, который заметил исчезновение дома. Люди ослепли. Все закручены в своих делах и заботах. Наступит утро, и они пройдут мимо того места, где стоял дом. А дома в вашем городе пропадают каждую ночь.
Я совсем отупела и не знала, что сказать.
— Куда же все исчезает? Нужно немедленно заявить в органы! Что же делать?
— Что делать? Найти зрячих и уходить. Призывай Бога, если ты в него веришь. А органы по иронии судьбы пропали в первую очередь. Но этот момент не для слепых. В ваш город пришел дьявол. Питается он каменными строениями. Его аппетит возрос не сразу. Сначала камешки с хрустящим песком на зубах, затем кирпичи, плиты. Если бы не натолкнулся на ваш город, возможно, что он бы погиб.
Завороженная, я слушала писк комара, и мне хотелось выпрыгнуть прямо сейчас, ночью, со второго этажа и бежать куда глаза глядят.
Села на пол, обхватив голову руками. В висках мерно отстукивали молоточки. Начинало светать. Комар перелетел на мою щеку и своим крошечным хоботком стал гладить ее.
— Ты жалеешь меня, — глотая слезы говорила я. — А разве тебе не жаль тех, кто погиб и погибнет? Из нашего города он переберется в другой, третий, пятый…
— Ваш город очень далеко от других городов. Чтобы дойти до следующего каменного массива, ему нужно постоянно набивать свой желудок. Если даже завтра ты взойдешь на трибуну и расскажешь ВСЕ ЭТО людям — тебя посадят в сумасшедший дом. Поэтому мне их не жалко. Сегодня ты должна уйти из дома, уйти навсегда. Ночью я разыщу тебя.
Уснула я на полу. Случайно опрокинула чашку с недопитым кофе, и рыбы вновь выпрыгнули из аквариума допивать черную лужицу.
Пробуждение было тяжелым. И как магнитом потянуло к окну. Нет, это был не мираж и не галлюцинация. Дома напротив действительно не было. Небольшой скверик с ровно подстриженными кустами, розовыми клумбами и белыми скамейками приветливо сиял солнцу и прохожим. В песочнице играли дети, на качелях болтался переросток. На скамейке сидели бабу ли и о чем–то оживленно разговаривали. Я быстро накинула халат, нечесаная и неумытая побежала в сквер. Подошла к бабушкам, поздоровалась.
— Ты никак спросонок, дочка? — спросила ласково бабушка в белой панаме. — Кого ищешь или потеряла что?
Вторую бабулю несколько озадачил мой вид, и она долго смотрела на кружева ночной рубашки, торчавшие из–под халата.
— Скажите, этот сквер давно здесь? — Я дрожала и заикалась, в надежде услышать чудо.
Они посмотрели на меня с большим сочувствием, и одна из них просто спросила:
— У тебя, дочка, горе, что ли?
— Горе, горе, у всех нас горе общее. — Ноги подкосились, слезы с криком вырвались наружу.
— Ну что ты, милая, успокойся. Жизнь–то, она, знаешь, какая заковыристая. Сегодня гладко, а на завтра, глядишь, и в яму угодишь. Ты, дочка, так не убивайся, молода еще. Терпеть надо. Бог терпел и нам велел, — уговаривала бабуля в панаме. — А сквер–то, здесь давно, мне скоро семьдесят пять стукнет, а помню его, как на пенсию пошла, раньше–то здесь пустырь был…
Лучше бы меня сбила машина или кирпич упал на голову. Не хотелось верить в эту жестокую реальность. Выпив стакан чаю, пошла бродить по улицам.
Городская жизнь напоминает мне часы. Все куда–то движутся, спешат, стоят в очередях за продуктами и шмотками. Вон парочка прошла, не замечая вокруг никого и ничего. Молодая женщина проехала с коляской и с сумками наперевес. Внимательно вглядываюсь в лица прохожих, пытаюсь интуитивно найти хоть одного зрячего. Лица довольные, строгие, тупые, озабоченные. Никакой тревоги в толпе не чувствовалось. И солнечный день без единого облачка на небе, и легкий ветерок действовал на людей разнеживающе.
Знакомый забор заставил меня остановиться. За забором раскинулся сквер с белыми скамейками, подстриженными кустами и клумбами. Детские голоса мячиками отскакивали от земли и разлетались в разные стороны. Зашла в сквер. В воздухе висел запах эфира. Больница тоже пошла на закуску. Я уже не кричала и не рыдала, может быть, от безысходности или в надежде на будущее. Хотя очень смутно его представляла.
Мои мысли прервал детский плач на соседней скамейке. Плакала девочка лет пяти, с тоненькими косичками и крупными синими бантами. Маленькие кулачки не успевали вытирать катившиеся слезы.
— Что же ты так горько плачешь, малышка? — спросила я. Девочка еще громче зарыдала. Я обняла ее. — Смотри, какие у тебя красивые банты, ну прямо шары воздушные. Как тебя зовут?
— Ася, — всхлипывая, ответила она.
— А меня Валя. — Я посадила ее к себе на колени. — Расскажи про свою беду, может, смогу чем помочь.
Ася опять заплакала, обняла меня за шею.
— Ты ведь мне правда поможешь? Правда, правда?
В глазах этой беспомощной девочки я увидела недетское смятение и страх. Я догадывалась, о чем примерно будет разговор, но старалась отбросить эти блуждающие мысли.
— Вчера вечером бабушка из садика взяла меня к себе, — начала сбивчиво рассказывать Ася. — А сегодня утром мы пошли в садик, а садика–то нет. Там сквер с качелями. А бабушка говорит, что садика там не было. В скверике, где садик был, песочница стоит с нашими игрушками. Я грузовик из песочницы взяла, он наш, садиковый.