бы все равно когда-нибудь подумал о вас, а вы обо мне. Я бы называл вас не Юлией, а Офелией… Вы же… Не буду гадать, как именно вы бы подумали обо мне. Но подумали б, потому что все на этом свете предопределено. Так или иначе, мы бы встретились. Нет никакой индивидуальной психики, а есть одна, общая, одна на всех. Наши истинные Я погружены в нее. И чтобы встретиться друг с другом, им вовсе не нужно очное, так сказать, телесное знакомство. Они не нуждаются ни во времени, ни в пространстве. Они просто должны знать друг о друге, хотя бы ощутить друг друга. Вам кажется, что я говорю загадочно. А между тем я говорю о самом главном и самом простом. Припомните свои ощущения, ведь вы слушали меня до сих пор с доверием, сознайтесь.
Огонек ее сигареты утонул в пепельнице. Она кашлянула, но ничего не ответила.
– Итак, последнее и главное. Я действую на вас. Все это время я действую на вас, помимо слов и взглядов. А вы действуете на меня. Я это чувствую. Более того, по этим ощущениям и сужу, когда пациентка готова принять исцеляющее воздействие, а когда нет. Традиционный психоаналитик делает то же самое. Он просто переносит свою здоровую, спокойную психику, то есть накладывает на беспокойную психику больного. Происходит это в моменты, когда они вместе припоминают самые болезненные моменты жизни пациента, пускай будет пациент. Это безотчетное действие. Доктор и пациент в этот момент оказываются одним целым в том самом едином мире человеческой психики. И побеждает здоровое начало доктора. Только и всего. И всех делов. И теперь я в последний раз попробую отгадать ваши мысли, Юленька. Вы подумали: «Когда этот хмырь бросит трепаться и приступит к лечению?»
– Не угадали, доктор.
– Да, не угадал. А раз не угадал, значит, разговор окончен, и нам пора поспешить в метро. Там все и произойдет. Все и случится. Вы зайдете внутрь, воспользуетесь магнитной карточкой, минуете турникет, спуститесь на эскалаторе к перрону, подойдете к белой линии, дождетесь поезда, войдете в вагон, проедете одну остановку, выйдете из вагона, подниметесь на эскалаторе, снова пройдете через турникет и спокойно, с легкой душой покинете метро. Вот и весь план наших действий. Почему наших? Не забывайте – будет мое воздействие, замещение здоровым началом, здоровым посылом, здоровым отношением к метро. А сам я буду следовать позади вас, чтобы вы не забыли, о чем мы здесь с вами беседовали. Я не буду держать вас за руку, вы не будете оборачиваться и смотреть на меня. Вы просто посетите метро. И я где-то там, сзади. Если вы испугаетесь – я верну вам ваши деньги. И даже извинюсь. Обувайте ваши босоножки, идемте.
Она вышла на улицу, на стоянке у здания машины в два ряда. Там и ее «Порш». Она шагнула было туда, но передумала или вспомнила, что планы у нее иные.
Налетал порывами ветер, но было душно. Еще не село солнце, а прохожие уже казались одинокими, затерянными в своем одиночестве или в одном общем одиночестве. На каждом лежал золотистый с розовым отливом отблеск закатного солнца, отчуждая всех ото всех, и тех, кто шел по вечернему проспекту, и тех, кто прятался за окнами.
Она надела темные очки – словно скользнула в скафандр отчужденности.
Вход в метро находился неподалеку, на этом же проспекте, нужно было лишь пройти одну троллейбусную остановку.
Перед дверями она остановилась. Ей захотелось оглянуться. Но она не оглянулась, толкнула дверь и подошла к кассе. Молча взяла карточку. Повертела ее в пальцах. И таки оглянулась на вход. Психоаналитика не было, наверное, еще не подошел.
Что ж, тем лучше, зачем ему наблюдать за ее колебаниями? И пока он не вошел, она поспешила к турникетам. Там возникла заминка – она не знала, каким концом вставлять карточку: в последний раз она проходила еще по жетонам. С третьей попытки – оказывается, карточку нужно было вынуть, а потом проходить, – она миновала турникеты и ступила на эскалатор. Хорошо, что на ней были темные очки и никто не видел, что она в этот момент зажмурилась. Она ждала приступа тошноты, но его пока не было. Она открыла глаза – сейчас должно стать страшно от того, что люди исчезают где-то внизу, словно падают в бездну. Но страшно не было. Наверное, где-то сзади уже находился доктор, наверное, он на нее смотрел.
Когда эскалатор вынес ее в подземный зал, к одной из платформ уже прибывал поезд. К нему она и свернула, ускоряя шаг, чтобы не застрять в дверях. Как только вошла в вагон, двери захлопнулись, и поезд мягко стал набирать скорость. Она сжала рукой поручень и снова зажмурилась. Доктор наверняка не успел за ней! Впрочем, он мог зайти в следующий вагон. Но нет, страха все еще не было.
Она опустилась на сиденье. И стала напряженно ждать. Тьма за окном нисколько не беспокоила, и она стала рассматривать лица пассажиров. Как давно она не видела, как выглядят люди в метро! Кажется, все они чем-то озабочены, уж не боятся ли они сами этого дурацкого метро? Она улыбнулась. Сидевший напротив то ли кавказец, то ли араб заметил, что она смотрит на него и улыбается, кивнул ей и тоже заулыбался.
Она сделала серьезное лицо и отрицательно покачала головой. Араб-кавказец разочарованно закатил глаза и отвернулся.
На следующей станции она покинула вагон, спокойно поднялась на эскалаторе и вышла из метро.
Остановилась, закурила и стала ждать психоаналитика. Прошло минут пятнадцать – он так и не появился.
Что ж, тогда остается спуститься в метро и вернуться за машиной.
Она помедлила: ведь теперь доктора «на подстраховке» не было. «Черт с ним», – сказала она себе и пошла обратно в метро. И снова никакого страха, никаких неприятных ощущений.
В вагон она зашла уже не спеша, села на свободное место. Посмотрела по сторонам – скучные, однако, люди. Закрыла глаза. Нет, ничего она больше не опасалась, просто не хотелось смотреть. И вдруг она ощутила ликование, тихое, теплое, как закатный луч, ликование. Она улыбалась, а люди смотрели на нее хмуро, недоуменно, не умея оставить свою озабоченность и удивиться неожиданному. Уже само появление в вагоне подземки шикарно, даже пренебрежительно по отношению ко всем одетой красивой женщины было неожиданностью, событием. А она еще и улыбалась. Люди отводили глаза, они же не знали, что она не смотрит на них, что она сейчас далеко – мчит в беззвучном и прохладном потоке нирваны, большой, красивой птицей парит в недостижимых для простых смертных небесах царства абсолютной свободы.
«Станция…» – слащавый и чуточку торжественный голос назвал остановку. Поезд стал тормозить, но она не поднялась, она не хотела думать о своей машине, ей хотелось катить дальше, пока не надоест. Да, она хотела, чтобы ей именно надоело ехать в этом поезде, она хотела испытать чувство утомления от метро.
Потом она пересела на кольцевую, вернулась-таки к своему авто. Возвратилась домой. Дома сварила кофе и наедине с собой отпраздновала свою маленькую победу.
Она вернулась к обычной жизни. Через год вышла замуж. Нет, муж не был идеалом, и она это прекрасно знала. Она теперь вообще много чего знала о людях, словно видела их насквозь. Она не боялась видеть в них грязь и пакость, страх, лесть, предательство… Точнее, готова была это видеть, видеть и принимать людей такими, как они есть.
Она стала очень богатой и известной. Но деньги ее не волновали. И оставляло равнодушным то, что ее деньги весьма волнуют окружающих. Она была счастливой женщиной, но вовсе не потому, что все это у нее было. Нет, не потому.
Любила ли она своего мужа? Наверное, любила. И дочку любила. Но знала, что когда-нибудь она их покинет, оставит все свои дела, все оставит и все забудет.
Она продолжала носить темные очки, чтобы никто не видел ее улыбающихся глаз. Тот праздник, то тихое ликование, тот полет большой красивой птицы продолжался. И откуда-то она знала, что это никогда не закончится. Вообще никогда. Ведь даже смерть – это всего лишь очередная остановка метро.
В метро она больше никогда не спускалась.
А что психоаналитик? А был ли он, этот странный психоаналитик? Наверное, был. Как-то раз одна из ее подруг стала жаловаться, что боится водить машину. Что страх нападает, когда она только заводит мотор и даже когда сидит рядом с водителем.
– Дурочка, ты не пожалей двухсот баксов, сходи к психоаналитику.
– Ты думаешь, поможет?
– Обязательно.
И последнее, что следует сказать в завершение этой истории. Дело в том, что доктор Шип никогда не практиковал нетрадиционный, как он уверял Юлию, психоанализ. И после нее он еще некоторое время продолжал вести вполне обычные сеансы. Но психоанализ стал ему неинтересен. Шип устроился психологом-консультантом в крупную фирму, потом в другую, параллельно читал лекции в частной академии.
О том, что такого произошло с ним и его пациенткой Юлией, он не думал, просто потому что не хотел об этом думать. Самоанализ не должен был касаться этого момента в его жизни.
Доктор Шип верил, что жизнь вечна. И пускай все решится когда-нибудь потом. Кто знает, кто вообще это может знать – а вдруг они и в самом деле станут одной душой и одним телом? Бывший психоаналитик и его бывшая пациентка.
Сергей ЧекмаевИСПРАВНИК
Сын моей сестры попросил в подарок паровозик. И не какой-нибудь, а именно прозрачный – «хочу, теть Тань, видеть, как внутри у него все крутится», – и именно с белыми колесами.
Пришлось побегать. В «Детском мире» среди похожих на бронированных лягушек танков, увенчанных кричащими американскими флагами размером с простыню, трансформируемых чудовищ и чудовищных трансформеров, фигурок назгулов, эльфов, хоббитов и лошадей из «Властелина колец», пышных кукол всех рас и оттенков кожи, моделей гоночных болидов, тракторов с педалями и всего такого прочего искомый паровоз я таки нашла. Правда, на ценнике меня ожидал сюрприз – локомотив стоил примерно половину моей месячной зарплаты. Для родного племянника, конечно, не жалко, только имеет ли смысл дарить четырехлетнему пареньку, увлеченному исследованием тайн мира, радиоуправляемую игрушку? Через два дня дистанционный пульт хрустнет на крепких молодецких зубах, а спустя неделю разонравившийся паровоз (почему-то сам ездить перестал, бяка, – приходится катать!) попадет в катастрофу: направляемый умелой и безжалостной рукой, столкнется, например, со шкафом. Хорошо, если так. А то ведь «машинист» может беднягу и с «моста», сиречь с балкона, уронить. Дабы не достался каким-нибудь фашистам ценный груз.