ец, в который кинулись один за другим и свели счеты с жизнью (или как здесь говорят — закупались) трое братьев Григорьевых, впавших разом, после нескольких месяцев совместного беспробудного пьянства в белую горячку. Перед смертью несчастные нарезали по всей деревне в темпе, достойном коко, спасаясь таким образом от преследовавших их зеленых чертей, скакавших за ними большими прыжками. Теперь на страстной неделе пить воду из этого опоганенного самоубийцами колодца приходит разная нечисть. Но где расположен колодец, я даже не узнавал. Ну его к черту!
Глава 24. Карузы
И вот мы наконец достигли развилки трех дорог — на Новоржев, на Подвигалово и на Заречье. Указателей на перекрестке нет никаких. Для неопытного путешественника порой возникают (как у богатыря на известной картине Васнецова) острые проблемы с выбором пути.
Как-то раз, в начале освоения этих мест, на таком же перекрестке я, прождав час хоть одну живую душу, полез в канаву и вытащил оттуда путевой столб с варварски измятым указателем. При этом я понимал, что усилия мои заведомо бессмысленны — где стоял этот столб, а главное — куда показывала измятая табличка и что на ней было написано, знал только Господь… В другой раз, после мучительных раздумий я выехал на одну из неизвестных мне дорог, нагнал местную жительницу и в отчаянии, не останавливая машины, из окна спросил ее: «Куда я еду?», на что она отвечала, что еду я прямиком в Заречье, куда я в тот день вовсе не стремился попасть.
Вспоминается также, что во время путешествия по Литве в 1980-е годы мы въехали в город Шауляй и и долго не могли выбраться из него на Каунасское шоссе. Я подъехал к пожилому толстенькому человеку, лениво курившему на тротуаре, и громко спросил, как мне найти Каунасское шоссе. Он неспешно оглядел меня, мой автомобиль, мою жену, мою дочь и с характерным еврейским акцентом спросил: «А вы с откуда будете?» Я ответил, что я «с Ленинграда», и вновь убедительно попросил его направить нас к вожделенному Каунасскому шоссе. На это человек, помедлив и оглянувшись вокруг, снова спросил меня: «А что вам другие советовали?» Я в последний раз громко спросил: «Так где же Каунасское шоссе?» Тогда человек презрительно осмотрел меня и хладнокровно ответил: «Что вы так кричите, вы на нем стоите!» — и повернулся ко мне спиной…
История названия деревни Карузы скрыта во мгле веков. Сразу же нужно сказать, что о происхождении названия деревни Карузы мало что известно. Бытует мнение, что Карузы — родина знаменитого тенора Энрике Карузо, который играл здесь на пастушьей свирели и был услышан проезжавшим мимо меценатом графом Гейденом, основавшим в псковской глубинке первый телеграф[61]. Он-то якобы и увез босоногого мальчика на благословенную родину прошутто и кьянти, дав ему имя друга Мадзини, борца за свободу Италии Энрике Батискафо, а фамилию — по названию отчего дома, что во всем мире, как известно, весьма принято и распространено. Некоторые горячие головы идут дальше: они утверждают, что будущий гений итальянской сцены не просто играл на свирели, а часто пел на гулянках в соседней деревне Клескалово, которую местные жители называют Ляскалово (а меня — Явгений Максимович, а местную районку — кладезь информации про удои, привесы и заготовку грубых, но сочных кормов — «Зямля Новоржевская»). Это редкое созвучие: Карузы — Ляскалово, по слухам, так сильно поразило упомянутого выше меломана, что он, не зная, куда еще потратить свои доходы с новоржевских имений, побился об заклад с соседом — местным помещиком Львовым[62], что не пройдет и десяти лет, как мальчик из Каруз будет петь на знаменитой сцене «Ла Скала», что и решило судьбу ребенка. Однако никаких следов эта итальянская история в судьбе деревни Карузы не оставила. Между тем она, пожалуй, одна из старейших из местных поселений. Сведения о деревне как о владении Федора Левонтьева, а потом Игнатия Назимова и его матери Марьи Никифоровны сохранились в переписной книге 1678 года[63].
Перекресток трех дорог в Карузах из-за своей сложной бестолковости издавно славился авариями. То тракторист в поворот не впишется и шаланду с бабами сронит в банный пруд у дороги, то два водителя на легковушках, выскочив из-за слепого поворота, ни с того ни с сего наскочат друг на друга, то и сам, трезвый, порой на утраченное кем-то бревно наедешь. Но больше всего здесь случалось аварий, происходивших, как писали в протоколах товарищеских судов, «на почве пьянства». Поэтому перекресток называется Пьяным. В районке описан случай типичного здесь столкновения: «13 августа с.г. гражданин Е. В. Александров на личном мотоцикле „ИЖ-Планета-5“ (№ 0056 ПСА), находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, сбил пешехода гр. В. П. Четверикова, приходящегося ему сватом (отцом зятя), который тоже находился в состоянии сильного алкогольного опьянения и шел, не замечая опасности, навстречу движущемуся мотоциклу по проезжей части, таща в руках молочный бидон, в котором обнаружена жидкость, по цвету и запаху напоминающая брагу домашней выработки, в количестве 15 литров. В результате наезда В. П. Четвериков получил множественные ранения лобной части головы, перелом верхней части лодыжки левой ноги, а также открытый перелом правого бедра в нижней трети со смещением. В ходе проверки было установлено, что наезд был произведен не вследствие давней неприязни сватов на личной почве (Четвериков известен как отставник, сталинист, сутяга и нахал по кличке Дундук Неотвратимый, с которым никто не хотел иметь дело. — Я.М.), а вследствие несчастного стечения обстоятельств. Проверка установила, что Е. В. Александров[64] вечером на работе уже находился в сильном алкогольном опьянении и когда собирался уезжать на своем мотоцикле и заводил его, то два раза падал вместе с мотоциклом. Ему помогли выехать с территории предприятия через ворота, так как он был уже не в состоянии в них проехать самостоятельно. Итог поездки вы знаете. А если бы кто-нибудь из рабочих не ограничился тем, что говорил ему, останься, выспись, а забрал бы от него мотоцикл, то таких последствий бы не произошло. Вот оно наше равнодушие и безразличие ко всему и ко всем…»
Теперь Карузы стоят полупустые. На самом перекрестке виднеется заброшенный дом, в котором еще недавно жила старая учителка младших классов. Все местные жители, которые еще не спились, не сидят, не замерзли, не закупались, не удавились, не сошли с ума, не съехали в другие города и веси, ее хорошо помнят, как, наверное, помнит каждый, даже самый забубенный человек, свою первую учительницу, первый класс, теплое сентябрьское утро, хрустящие новые учебники, обернутые в пергаментную бумагу, и кедровый запах круглого, расписного псевдохохломой пенальца с остро наточенными карандашами и еще не обкусанными ручками-вставочками. Известно, что все мы отчасти пишем почерком первой учительницы, которая ставила нам руку, учила писать. У учителки был муж — я еще его застал в живых — лесник, тихий, мирный, робкий человек, что для лесника казалось довольно странным, но для лесовика — обычным делом. Заросший и диковатый, он говорил невнятно, темно, будто ворковал. Поэтому обычно беспощадная к людям народная молва оказалась к нему более-менее благосклонна и дала ему вполне терпимое прозвище: Вася-Голубь[65].
Несколько лет назад его разбила «кондрашка», или «кондратий». Между прочим, термин бытует с 1708 года, когда казак Кондратий Булавин собственноручно убил (разбил) полковника князя Ю. Долгорукого. Вася-Голубь лежал недвижим, молчал, почти ничего не ел, а только курил и курил сутки напролет крепкую доморощенную махорку из козьих ножек, которые ему сворачивала из газеты и скрепляла слюной жена. Раз проезжая мимо этого дома, я видел, как учителка медленно и осторожно переносила через дорогу в низенькую баньку у затянутого ряской пруда Васю-Голубя, превратившегося в живой скелет. А потом Вася умер, а недавно скончалась и сама учителка. Все многочисленные сараи, хлева и сараюшки, построенные когда-то Васей из светлых, аккуратных бревнышек, теперь уже посерели и почернели. Постройки эти, хаотично сгрудившиеся возле дома, как пенсионеры, стоящие у сберкассы, скособочились каждый по-своему, заросли здешней травой забвения — бурьяном и лебедой. В начале августа строения эти вдруг разом охватывают цветущие пирамидки иван-чая, и на закате дня кажется, что сараи горят. Наверное, скоро так и произойдет — с каждым годом следов грабежа и разрушения видно все больше: выломаны двери, сорваны крыши и все, над чем годами трудился Вася, скоро погибнет — спалит чья-нибудь злая рука, а, может быть, весной с некошеных полей, не торопясь, как змея, подползет к дому, шипя и смрадно воняя, весенний пал[66]. Наверное, так было здесь со времен Марьи Назимовой, а может быть, и раньше: люди что-то строили, пахали, а потом гибли, умирали, и все зарастало бурьяном, сгорало и исчезало…
Однажды проходя по нашей деревне с соседкой Андреевной, я узнал, что тут, неподалеку, на пустыре, заросшем крапивой и лебедой, стоял дом какого-то Ваньки. Он по неведомой ныне причине на сотрудничество с соввластью не шел, в колхоз вступать не хотел и тем самым портил отчетность, не позволяя отрапортовать о стооднопроцентном вхождении крестьян-единоличников в колхоз. Ванька имел полуголую ораву детей, страшно бедствовал, и поэтому отнести его к категории кулаков или середняков и выслать в Сибирь не поднималась рука даже у жестокого начальника из района. Зато Ваньку всячески притесняли, не давали ему покоса, облагали страшным налогом, мучали за недоимки, лишили земли, даже огорода — подрезали землю под самый дом, а он все равно упорствовал в своем заблуждении и стоял на своем. Андреевна говорила, что уполномоченный, собрав весь оброк, порой вдруг требовал принести ему змею. Зачем? Для нужд медицины? «Да пес ево знат, для куражу над людям». Замечу, что змеи здесь порой попадаются, когда за грибами идешь, но чтобы специально найти пресмыкающееся, ноги до колен стопчешь. Чем же Ванька этот занимался, чем кормил семью-то? Старуха махнула клюкой (глубокая старость — это когда показывают на что-то клюкой) в сторону озера: «Вишь там каменья, он жернова для ручных мельниц тесал». И этот истинно египетский труд был ценой русской свободы без выезда…