сят пятом под началом Луиджи Коменчини. Между тем именно эта серия уважительно упоминается «высоколобой» критикой, которая обычно презрительно отмахивается от фернанделевских лент. Видимо, причина неожиданной живучести серии в том, что очередные приключения добродушного падре являются не просто новыми вариациями старых схем, а соответствуют той злобе дня, которая сильнее всего в момент их появления.
В том, что карьера дона Камилло — не просто эволюция маски, а эволюция характера, что не слишком часто случается в фернанделевских картинах.
В поисках устойчивости Фернандель возвращается и к традиционным панталонадам, снимаясь в «Мундирах и больших маневрах» Рене Ле Энафа, где комическая фарсовая оболочка, как две капли воды похожая на довоенный «Барнабе», неожиданно наполняется начинкой самого современного свойства: кибернетической лабораторией некоего сиятельного покойника, набитой какими-то биопротезами, роботами в мундирах разных эпох и стран, специальными приспособлениями для мгновенного раздевания горничных, приблизившихся к кушетке естествоиспытателя, объемным фотопластиконом с подмигивающими портретами. И все это сваливается на швейцара из ресторана «Мирамар» по имени Люк, попавшего в эту чертовщину благодаря банальному квипрокво: его имя услышали как Дюк, что значит — герцог. А затем растерявшийся тарасконец убегает прочь, чтобы попасть в лапы другой техники — орудий уничтожения, чтобы стать нечаянным участником военных маневров, где испытываются последние новинки той гиньольной области человеческого воображения, которая называется военным искусством. Его схватят и бросят в машину, а машина помчится на аэродром, и бедного Люка сбросят с парашютом, и бравый нечаянный вояка учинит в свободном падении драку с другим парашютистом, а потом убежит опять, подбрасывая ноги в солдатских ботинках, процарапываясь сквозь кустарник, не замечая, что над самой головой висит скромная и устрашающая надпись — «полигон». Он спрячется в мирном, уютном домике, но заминированное убежище взлетит на воздух, а закопченный Люк оседлает радиоуправляемую танкетку и помчится по дорогам Франции, сея ужас и разрушения, пытаясь выломать зловредную антенну, отчего танкетка станет выписывать немыслимые кренделя, проскакивать сквозь стог сена и оставлять на поле голеньких влюбленных, и мчаться дальше — до взрыва, после которого одуревший Фернандель выползет из облака дыма и заковыляет по пыльной дороге.
Но и это не дает устойчивости — новые времена врываются в довоенный фарс, растягивают его, убирают традиционные схемы на периферию; комические подробности эпохи начинают теснить самого Фернанделя. Панталонада перестает быть надежным укрытием, и Фернандель ударяется в другую крайность, снимаясь в фильмах-концертах, в которых сюжетные ухищрения отсутствуют начисто, которые являются более или менее лихо скроенными возможностями продемонстрировать те или иные гримасы, те или иные жесты в тех или иных костюмах, на том или ином фоне. У них не было иного смысла, чем просто повторить на экране набор портретов того типа, который сделал Фернандель в конце сороковых годов, составив для американских издателей книгу «Француз». В ней не было ни одного слова, лишь сотня фотографий Фернанделя, изображавшего все возможные и невозможные воплощения среднего француза второй половины нашего века.
Успех книги вдохновлял, и Фернандель вкупе со старым другом Саша Гитри снимает себя в картине «Адемар, или Игрушка судьбы», где торопливо меняет одежды и профессии: распорядителя похоронных процессий, суфлера, санитара, платного утешителя печалящихся, партнера для танцев. Снимается у Марио Солдати в фильме «Удар и ответ», одном из первых европейских фильмов-концертов, в котором рядом с Фернанделем зрителю предлагались такие звезды эстрады, как Луис Армстронг, Ренато Рашель, Сюзи Делер. Снимается у Анри Вернейля в картине «Баран о пяти ногах», где сыграл каждую ногу в отдельности и всего барана в целом — провинциального паралитика Эдуара Сен-Форже и пятерых его сыновей: владельца института красоты, мойщика окон, деревенского священника, морского волка и модного журналиста из женского еженедельника «Он и Она».
Новеллы эти мало отличаются друг от друга: одна подлиннее, другая покороче, третья (скажем, о священнике, который растерял прихожан по причине неприличного сходства с известным комиком Фернанделем) проносилась по экрану так быстро, что не замечалась вовсе. Сюжетный повод — розыски пятерых близнецов, разъехавшихся по свету и забывших старого папочку — теряется где-то в середине фильма, потом режиссер время от времени вспоминает о нем, но без большой охоты, ибо ему куда важнее показать Фернанделя еще раз, в новой ситуации или одежде. «Баран о пяти ногах» был, пожалуй, наиболее типичным фильмом этого ублюдочного жанра, исчерпавшего свои возможности в кино достаточно быстро.
Иное дело — телевидение, особенно английское или американское, для которых Фернандель в шестидесятых годах сделает более полусотни короткометражек, экспортируя в англосаксонские квартиры свое «типично французское» лицо.
Отсюда было рукой подать до пародии на иной национальный характер, и Фернандель с удовольствием снимается в фильме «Враг общества № 1», алой и не слишком остроумной пародии на гангстерские картины. История близорукого продавца Джо Кальве, тщательно загримированного под первого актера гангстерского жанра Хемфри Богарта, потерявшего очки и начавшего палить в поезде подземки из чужого пистолета, а затем, помимо воли, ставшего владыкой профессиональных убийц, соблазнительниц и возмутителей американского спокойствия, была редкой возможностью выйти за привычные сюжетные схемы, покуражиться над непонятной американской экзотикой. Особую пикантность должно было придать картине имя режиссера Жюля Дассена, знаменитого автора многих гангстерских картин, только что изгнанного маккартистами из Штатов и вернувшегося на родину. Однако по требованию продюсера Дассен был заменен в последнюю минуту Вернейлем, который умудрился превратить пародию в томительную и нелепую тоску с редкими проблесками юмора. Фернанделю не повезло снова, как не везло всякий раз, когда его маска оказывалась чужеродной в сюжете, когда сюжет этот мог быть разыгран любым комиком. Пятидесятые годы показали, что противоборствовать новым сюжетам, не зависящим от главного героя, Фернандель уже не может. В центре событий должен стоять он, а не событие.
Между тем нынешнее «синема-бис», во что бы то ни стало стремясь держаться на уровне самоновейших достижений сюжетостроения, все дальше и дальше уходит от древних фарсовых схем, все тщательнее и естественнее имитирует нервную свободу «новой волны», успевая выплеснуться на экраны раньше ищущих и мучимых новациями Годара, Рене и Трюффо.
Ситуации, гэги, остроты уже не зависят от актера, его личность, его шарм становятся лишь одним из многих случайных слагаемых комического действа. Фернандель остановился перед новым, на этот раз окончательным выбором: или фарс, все более превращающийся в глухую провинцию французской комедии, или клоунада, роль мастера на все руки, постаревшей прислуги за все, умеющей и ходить по канату, и жонглировать, горящими факелами, и кувыркаться в опилках, и гарцевать на лошади. Фернандель выбирает второй путь, понимая, что и он не принесет победы. Разумеется, это не было выходом, но это было возможностью сохранить маску, не потерять зрителя, оставшегося верным древним традициям карнавального юмора.
С этим нелегко согласиться на вершине славы, но Фернанделя стало на то, чтобы объективно оценить ситуацию. Он видел, как медленно оттекает его зритель к печальному и тягучему юмору Жака Тати, первого интеллектуального комика Франции; наблюдал за медленным и упорным ростом де Фюнеса, доказавшего, что комик может быть популярным, подчеркивая свою антипатичность; видел, как его роли все чаще доставались некрасивому и необаятельному Бурвилю, усталому смолоду, а потому близкому зрителю пятидесятых годов. Французская комедия перестала быть монополией Фернанделя. Только спустя четверть века после первых успехов Фернанделю пришлось столкнуться с конкурентами, пришлось бороться за чистоту своей маски, — за все то, что прежде давалось ему с такой легкостью и непринужденностью.
«…Последний турок… последний верблюд»
«Теперь все ясно. Тарасконцы раскрыли мне глаза, они как бы сняли с них катаракты», — потерянно вздыхал Тартарен, отправляясь в добровольное изгнание. Сегодня он уже не вздыхает. Он принимает случившееся таким, каково оно есть, он сознательно выбирает эрзацы, не закрывая глаз, не лицемеря, не обманываясь. Просто удивительно, как легко и незаметно исчезла пуританская приверженность Фернанделя к выработанному некогда кодексу: герои его во всю силу провансаль-ского темперамента оправдывают неизвестную им русскую поговорку о «седине в бороду, а бесе в ребро». Они знают, что ничего иного жизнь уже не может им предложить и весь застоявшийся авантюризм почтенного буржуа выплескивается в эротику.
…Вот он вышагивает, респектабельный и подобающе мрачноватый вдовец, приехавший в Рим по делам о наследстве усопшей супруги. Черный костюм, черный портфель, черный котелок. И вдруг… Между нами говоря, ножки, которые попались ему на глаза, способны свести с пути каждого. Но — это Рим, Вечный город, с небес унылый голос архангела поминутно обещает в шесть вечера Страшный суд, апостольскую столицу охватывает паника, а тарасконец, как привязанный, следует за ножками, натыкается на прохожих, теряет предмет вожделений, мечется, находит снова. И нет у него в этом фильме Де Сики, который так и называется «Страшный суд», иного смысла, иной функции, иного дела. Пусть рушится мир, он немногого стоит — в этом Тартарен уверен — остаются ножки, крохотная надежда на крохотное приключение.
Это началось еще в серии «Дамский…», но там было обусловлено жесткой сюжетной схемой. В фильмах шестидесятых годов эротическими эскападами тарасконца пронизываются любые сюжеты. Они становятся необходимой начинкой, фаршем. Фернандель осваивает наконец невозможную для него прежде последнюю проблематику классического фарса: абсурдность супружеской верности, впрочем и неверности тоже. Никогда прежде сюжеты фернанделевских картин столь часто и охотно не строились на адюльтере, никогда прежде Тартарен не наставлял своим бесцветным и пресным супругам такие отменные рога.