Сделал паузу. Повешенный в классической трактовке означал, конечно, философское отношение к жизни, спокойствие и принятие в непредвиденных ситуациях, но мне почудилось, что сейчас эту карту следует трактовать буквально: именно то, что изображено, без метафор. Изображен был человек, висящий вниз головой.
– …пока не случится событие, которое перевернет его жизнь с ног на голову.
– А затем? – Алена с тревогой смотрела на аркан Смерти.
– Смерть в Таро символизирует резкие перемены, радикальный поворот судьбы, начало нового периода. И в контексте твоего вопроса я полагаю, что именно это и есть рождение ребенка.
Склонив голову, девушка прищурилась.
– Получается, Дим захочет детей после того, как случится неожиданное для него событие?
– Да.
– Причина этого события – я?
– Нет. Посторонняя сила.
– А мог бы ты сказать, какая именно? Пожалуйста!
Чтобы уточнить, я вытащил из колоды поясняющую карту. Бросил поверх Повешенного, перевернул. Поразительно – еще один большой аркан! Номер пятнадцатый – Дьявол. Парень с девушкой, скованные цепью, за их спиной – сатана. Он улыбается, держа в когтях факел.
– Это будет значительное событие, Аленка, – мне хотелось бы как-то приукрасить, смягчить, но это исказило бы сам смысл. – А суть события – связь. Зависимость, привязанность. Дим окажется сильно привязан к кому-то.
– Ты имеешь в виду любовную связь?
– Вполне возможно.
– У него… будет роман с другой женщиной?
– Нет.
– А как же тогда?
– Аленка, честно, сам не понимаю до конца. Я не верю, что у Дима может быть любовница. Но если допустить, что будет, то она не перевернет его жизнь вверх тормашками. Это может сделать только очень и очень дорогой ему человек. Мне кажется, здесь речь о его привязанности… к тебе.
Улыбка промелькнула на лице Алены, но сразу угасла, уступив место смятению.
– То есть, все-таки это мое действие? Я должна добиться того, чтобы он захотел ребенка, а для этого нужно перевернуть его жизнь?..
– Нет. Не ты. То, что произойдет, случится не из-за тебя, и не по твоей вине, но в связи с тобой. Не знаю, как объяснить лучше.
– Случится нечто плохое?
Я не могу врать, когда гадаю.
– Да.
– Я смогу помочь?
Хотя бы немного смягчу…
– Не вижу. Возможно.
Она тронула мою руку.
– Владя, огромное спасибо тебе.
Я не сказал ничего радостного и не выяснил ничего отчетливо, но хорошо понял, за что она благодарит. Алена сама предчувствовала нечто подобное, ей стало легче от того, что кто-то чувствует то же самое.
Из кустов вышел Дим. Он возник внезапно, а мы с его женой молча глядели друг на друга, и впору было сострить на тему: «возвращается муж из командировки…». Прежде, чем я раскрыл рот, ладья небрежно так бросил:
– Владька, идем со мной на минутку.
Это вышло у него совсем спокойно, буднично, так что я поежился от предчувствия. Когда отошли, спросил:
– Дим, что случилось?
– Нам с тобой нужно ехать. Желательно, без шума.
Второй
Дим молчал очень долго – от Десны до Вышгорода и потом до Оболони. Я понимал, что ему есть о чем молчать, и не прерывал. У Петровки он заговорил сам:
– Мы едем на Машиностроительную улицу, в какую-то типографию. Найден еще один труп.
– Покончил с собой?
– Откуда знаешь?
– Ты сказал: ЕЩЕ один. Обычную жертву убийства ты не поставил бы в ряд с Петровской.
– А, ну да… – рассеянность Дима подтверждала, что он очень занят своими мыслями. Но о чем можно думать, еще не видев тела?.. – Теоретически он – самоубийца. Найден мертвым в полуподвале с решетками на окнах и с дверью, запертой изнутри на засов.
– А в чем подвох?
– Видишь ли, я не верю, что человек мог выдумать такой способ самоубийства.
– Какой?
– Увидишь.
Внезапно я понял, что теперь и мне есть о чем подумать. В пятницу, последний рабочий день, в типографии были люди. Значит, этот человек покончил с собой вчера. Или даже сегодня утром. Как Дим узнал об этом так быстро?
– Тебе кто позвонил?
– Сан Дмитрич.
– Но Машиностроительная – не наш район. Почему Сан Дмитрича занесло на «чужой» труп?
Дим хмыкнул.
– Я не совсем «закрыл» Петровскую, как и ты. На всякий случай внес ее в сигнальный список. Не думал, что аукнется, но на всякий…
Ага. Менты Соломенского района нашли аналогичное дело в сигнальном списке и вызвали Сан Дмитрича, а тот уже нас. Но раз есть аналогия, то… Я тоже замолк.
В доме, к которому мы подъехали через четверть часа, располагалось издательство. На первом этаже – редакция, в полуподвале – типография. У подъезда собралась кучка людей: кто-то в форме, кто-то в штатском. Лица у всех растерянные, даже ошарашенные, кроме нашего капитана Прокопова. Он первым выдвинулся нам навстречу с деловитым и хмурым видом, сразу же повел в подъезд, не задерживаясь возле людей.
– Знакомства потом, сперва посмотрите. Хочу ваши мнения.
Несколько ступеней вели в полуподвал. Тяжелая железная дверь была открыта, кусок железа на уровне засова вырезан автогеном. Здесь Сан Дмитрич остановился.
– Значит, так. Жертву зовут Березин, Иван Березин. Пятьдесят один год, работал редактором, не женат. Сегодня утром сюда явились печатники на внеплановую смену. Нашли вот эту дверь запертой изнутри и быстро убедились, что заперт не замок, а засов. Звонили, стучали – без ответа. Тогда заглянули с улицы в окно, рассмотрели тело и вызвали милицию.
– Где труп?
– Внутри. Идем.
За дверью находились два больших зала. Первый – по-видимому, склад – заполнен пачками каких-то брошюр или журналов и гигантскими стопами бумаги на деревянных поддонах. Второй зал – печатный цех.
От запахов красок и растворителей воздух был едким, как кислота. Прошли вдоль серой печатной громады в жестяных кожухах, обошли тигельный пресс и ящик с обрезками бумаги. Тогда я увидел тело.
Оно лежало возле квадратной машины с ножом и было накрыто черным брезентом. По полу расползалось бурое пятно, отблескивало светом ламп. Контуры тела под материей отчего-то казались неестественными, что-то было не так.
Дим потянулся к брезенту. Сан Дмитрич ткнул машину ногой и сказал:
– Это электрическая гильотина. Рубит стопки бумаги до десяти сантиметров толщиной. Ну, и не только.
Перевел взгляд к аппарату. На его кожухе застыли темные потеки. Такой же бурой субстанцией, неровными печатными буквами было выведено: «НИЧТОЖЕСТВО». А внутри машины, в щели под широченным лезвием ножа, валялись две человеческие руки, срезанные у локтя.
Я невольно зажал рот ладонью.
– Тихо, тихо, тихо, – шепнул мне Дим и тронул за плечо. От касания стало легче: энергия друга шла из верхних центров, прохладная, прозрачная. Он-то знал наперед, что мы здесь увидим.
По его примеру, я сместил энергию вверх – к чистому, бесстрастному наблюдению. Только воспринимать, только констатировать, никаких реакций и чувств. Только впитывать образ каждой детали, каждого предмета. Я в режиме восприятия.
Тело. Дим откидывает брезент, мы оба склоняемся, смотрим. Покойник – седой щуплый мужчина, лоб высокий, лицо худое, от впалости щек скулы кажутся заостренными. Много морщин, в основном на лбу и у глаз. Складки вокруг рта. При жизни тонкие губы были очень подвижны. Он умел и любил говорить. Он был умен. На этом лице часто отражались задумчивость, душевная боль, умудренное высокомерие. Редко – веселье, радость, злость, ненависть. Он был интеллигентом чистой воды: как профессор истории, литературный критик, музыковед.
Его шея тонка и жилиста, обжата воротничком. Темно-зеленый галстук-бабочка, абсурдный, но уместный. Пиджак, рукава срезаны вместе с руками. Несчастный одет опрятно, тщательно, будто заранее подготовившись к похоронам. Будь рукава пиджака не столь узкими, он, вероятно, закатал бы их.
Посмертный эмофон уже тускл, почти неощутим, однако я знаю, чего ожидать. Прислушиваюсь и замечаю знакомые оттенки: облегчение, успокоение, избавление. Очищение страданием.
Дим спрашивает:
– Что было в карманах?
– Платок, бумажник, паспорт.
– Паспорт?..
– Паспорт.
– Когда наступила смерть?
– Вчера, между восемью вечера и полуночью.
– А вчерашняя смена окончилась?..
– В шесть.
– Говорите, работал редактором?
– Выпускающий редактор журнала «Душа».
– «Душа»?..
– Ежемесячный журнал, тираж восемьдесят тысяч, всеукраинский, – Сан Дмитрич безупречно педантичен при сборе информации. – Публикует материалы, связанные с культурой, религией, философией. Иван Березин работал здесь шесть лет.
– А до того? – спрашиваю я.
– Пока не установили. Когда прибудут здешние кадровики, мы получим его трудовую книжку.
Осматриваю гильотину. Это массивный железный агрегат суровой болотной окраски, пахнущий машинным маслом, чужеродный в век пластика. От ножа тянутся кровоподтеки, на станине слово «ничтожество». Две кнопки управления заклеены кусками скотча. К кожуху, выше ножа, приклеено фото пятерых детей: подростки – три мальчика, две девочки.
– Машина снабжена системой повышенной безопасности, – поясняет Сан Дмитрич. – Чтобы нож опустился, необходимо нажать одновременно две кнопки и педаль. Кнопки размещены так, что одной рукой две сразу не нажмешь. Чтобы обойти эту защиту, нужно заклеить две кнопки в нажатом положении, потом дожать ногой педаль.
– Что покойный и сделал.
– Покойный ли?.. – бросает Сан Дмитрич.
Дим резко оборачивается к нему:
– Стоп. Здесь в момент смерти был кто-то еще? Верней, спросим иначе: здесь МОГ быть кто-то еще?
– Дверь одна, засов был заперт изнутри, снаружи недоступен, – констатирует следователь сухо, скрипуче. – На всех окнах – решетки, они не повреждены.
– То есть покойный закрылся изнутри и покончил с собой, так?.. Или есть варианты?
– Пока вариантов нет, – говорит Сан Дмитрич, с силой наступая на «пока», и продолжает. – Мы опросили печатников. Двое из них знали редактора. Это был депрессивный мужик, любил, значит, о судьбах народа поспорить и коньячку в кабинете выпить, иногда утром. Но помимо судьбы народа, у него все хорошо было. Платили неплохо, начальство любило, несмотря на коньячок. В пятницу он уходил довольно поздно, но люди еще оставались. Так он, значит, с кем-то попрощался, с кем-то пошутил, кого-то по плечу хлопнул.