– Пожалуй. Думаешь, ребенок Малахова?
– Тогда он должен был обзавестись потомством лет в восемнадцать.
– Отчего же, бывает и так в наше бурное время. Впрочем, ты прав, скорее, младший брат.
– Или ребенок близкого друга.
– В любом случае, очень неплохо бы узнать возраст фото. Значит, звоню Сану Дмитричу – узнаю об экспертизе.
Дим взял трубку. Я сел на подоконник и выглянул в раскрытое окно. Шумели машины, был полдень. Шел примерно сороковый час от смерти Ивана Березина. Ощущение чужой колеи все усиливалось.
* * *
У эксперта были длинные засаленные волосы и неаккуратная бородка, сросшаяся с усами. В левом ухе торчала безразмерная серьга, черная футболка скелетисто провисала на тощих плечах. С футболки взирал черно-белый Че Гевара в кепке. Весь вид эксперта даже не говорил, а орал о том, что перед нами – креативная личность, свободный творец, что подлинное предназначение его – днями спать, ночами дымить «кэмелом» перед тридцатидюймовым монитором в элитном дизайн-бюро, одним росчерком светового пера создавать логотип, над которым клиент благоговейно выдохнет: «Бомба!..», а потом на неделю уходить в творческий кризис и посылать всех матом. Злая судьба, однако, уготовала ему роль штатной шестеренки в механизме судебно-технической экспертизы, и единственным сходством желанной участи с участью реальной оказался большой экран.
На экране сейчас светилась многократно увеличенная, профильтрованная, избавленная от шумов и бликов фотография пятерых детей. Три мальчика, две девочки. Возраст – пожалуй, от одиннадцати до тринадцати. Аккуратненько одеты и от того слегка безлики: мальчики в брючках и рубашечках, девочки – в темных юбках и белых блузах. Первая ассоциация, возникающая при взгляде на них, – школьный класс на линейке перед летними каникулами. Однако детей слишком мало, а форма не похожа на школьную. Если приглядеться, то это и не форма, собственно, а просто строгая одежда, подобранная примерно в одном стиле: светлый верх, темный низ. Да и лица детей далеко не столь радостны, как можно было бы ожидать в преддверии лета. Все улыбались – это да, но улыбались неисправно.
«Улыбнитесь, детки!» – сказал им фотограф, и они механически, отлажено растянули губы, но продолжали думать каждый о своем. Худенького парнишку в очках раздражало соседство с девочкой, он старательно сохранял воздушный зазор между собой и ею. Высокий рыжий мальчик только что толкнул темноволосого, а тот не успел дать сдачи, и рука осталась напряженной. А кучерявую нимфетку с острым носиком ждало нечто неприятное – наказание, быть может – и ее взгляд был рассеян, тревожен.
«Поплотнее станьте» – попросил фотограф. Дети послушно придвинулись друг к другу, и руки вытянулись по швам, чтобы избежать касаний с соседом. Дети отнюдь не были дружны, среди них бытовала и зависть, и ненависть, но нежелание фотографироваться отчасти объединяло их.
«Ну что ж вы! По-человечески встаньте! Сюда смотрите!» – прикрикнул учитель, или кто-то вроде того. По его приказу маленькие человечки, наконец, посмотрели в объектив неприязненно приветливыми взглядами. Кудряшка подмигнула, рыжий склонил голову набок, словно со вниманием. Эти подростки отлично владели искусством лицемерия. Только в огромном масштабе экрана можно было разглядеть их истинное настроение.
– Ну, – буркнул эксперт с серьгой в ухе.
– Бананы гну! – гаркнул Сан Дмитрич. – Что за фото?
– Сами ж видите… Зерна.
Бросив эту фразу через плечо, эксперт умолк. Слово «зерна», по его мнению, все объясняло даже таким чайникам, как мы.
– Вы имеете в виду зернистость снимка? – уточнил я.
– Ну да, блин. Все ж в крапинку… как тигр. Гы.
– То есть, снято в низком разрешении?
– Нее. Это аналог.
– Уверены, что не цифра?
– А то. Мыльница.
Подобного субъекта можно разговорить, дав ему возможность показать профессионализм и интеллектуальное превосходство. Так что я продолжал серию тупых вопросов.
– Пленочная мыльница?
– Ну говорю ж. Старинная мыльница годов девяностых, с дохлым объективом. Сюда смотрите, ну, – он выделил и увеличил фрагмент фона: клумба и здание из серого кирпича. – Бэкграунд совсем размазан. А там от детей до бэка метров десять. Глубина снимка ни к черту.
– Бэк что?.. – переспросил Прокопов.
– Фон, – перевел я.
– Лица еще гляньте, – полулежа в кресле, компьютерщик ткнул курсором. – Вот лолитка зеленая, как жаба. Это пленка «Фуджи», только трешевая, там сотка или типа того. Уводит в зеленый. Плюс цифра в низком разрешении дает не зерна, а размытые квадраты. Типа блур такой.
– ОК, ясно, – поддакнул я. – Но откуда тогда взялся растр?
– Растр от сканера. Снимок сначала отпечатали, причем по дешевке, без коррекций. Потом отсканили, вышел растр. И вот здесь тень завалилась в желтый – это тоже от сканера.
– Зачем сканировали? – спросил Сан Дмитрич.
– А я вам типа экстрасенс?
– Сан Дмитрич имеет в виду, возможно, отсканили для монтажа? – я смирился с ролью переводчика. – Кого-то вырезали, кого-то вставили?
– Нет, монтажа не было, это сто пудов. Гляньте, – эксперт дал такой масштаб, что туфель рыжего парня занял пол-экрана. – По краям фигур все сходится пиксел к пикселу. Обычно, когда вклеивают что-то левое, контура слегка размывают, чтобы замазать. А здесь все четко. Ага?
– Вижу.
– И так по всем фигурам. Потом, перекос в зеленый везде равномерен, – чтобы подтвердить слова, он вывел на экран какую-то бешеную гистограмму, лишенную видимого смысла. – И еще, все фигуры видны в полный рост. Там, где туфли касаются земли, светотень в полном поряде.
– То есть, фото просто отсканировали и распечатали заново?
– Не просто. Может, подретушировали, чтобы улучшить. Плюс вот здесь, в углу, точно что-то замазали: скопирован и повторен кусок асфальта.
– Дата, – сказал я. – Там была дата снимка, ее затерли.
– Походу, – кивнул эксперт. – Но что людей не меняли – это факт.
Сан Дмитрич придвинулся к компьютерщику.
– Возраст снимка определишь?
– Ну, печать трехпроходная, распространилась у нас в последний год. Так что отпечаток сделан недавно. А сам снимок – говорю же, лет пятнадцать-двадцать назад. Десять лет назад таких говенных мыльниц уже не было.
– Сканировали с негатива?
– Нет, с отпечатанного снимка.
– Снимал профессионал?
– Пфф!
– Что вообще скажешь об этой работе?
Впервые творческая личность повернулась к нам на своем кресле и удостоила взгляда.
– Скажу, снимал полный ламер. Печатал за сорок коп в ближайшем ларьке. Хранил в жопе альбома и никому не показывал, потому что отстой. А сканировал спец. Вот здесь он подштриховал волосы девчонке – наверное, царапина была. Ретуши почти не видно, только на уровне пикселов нестыковки. Там, где затирал дату – тоже. Только почему-то не убрал зелень – поленился, видно.
Вопросов больше не было. Мы взяли снимок и не без облегчения отошли от компьютерщика. Сан Дмитрич аккуратно убрал фотографию в папочку, а ту – в планшет. Дим на минуту вернулся к эксперту, затем догнал нас, держа в руке две копии снимка. Одну из них протянул мне.
– Знаете, – сказал он, – нечто Малаховское есть в этом деле.
– В смысле? – переспросил следователь.
– Малаховым пахнет, – я согласился с другом.
– Это как?
– Стратегия та же. Психологический почерк схож.
– А по-человечески сказать сможешь? Безо всяких там аур.
Дим замялся.
– Эээ… Владя, может, ты сформулируешь?
– Сан Дмитрич, вы проверили утренние показания Малахова? Штраф, бильярдную, момент выезда с работы?
– Да. Все соответствует рассказу. С работы вышел в 8—35, в без четверти был оштрафован на проспекте Победы, подписал протокол, в без пяти двинулся дальше. За пять минут как раз успевал к остановке, на которой, как говорит, подобрал Березина. В бильярдной «Пирамида» его прежде видели – по крайней мере, пару раз, на прошлой неделе.
– Но вы ему все равно не верите?
– Не верю. Ну и?
– С фотографией все то же самое. В ней тоже все как бы правда: дети настоящие, неопытный фотограф с паршивой мыльницей – настоящий. Но кое-что слегка подправили, подкрасили. Тот, кто сканировал снимок, не заботился, чтобы ему поверили. Его волновало лишь то, чтобы ложь была недоказуема. Мы чувствуем, что его версия чем-то отличается от истины – ну и пусть, лишь бы мы не поняли, в чем именно отличие.
Я говорил, а краем глаза следил за Димом. Еще пока мы беседовали с нахальным экспертом, на лице друга появилось выражение скуки, безразличия. Лицо его отражало ту мысль, что сейчас мы занимаемся мышиной возней. Пусть полезной, благоразумной и местами необходимой – но мышиной. Когда у следователя зазвонил сотовый, и он отошел в сторону для разговора, я вопросительно глянул на Дима.
Что-то не так?
Владя, фигня все это. Мы на земле, а дело – в космосе. Ищем факты, улики. А ведь если и вправду была пситехническая атака, то никакие улики ее не докажут.
Он был прав. Не существует доказательств психического влияния, поскольку объект влияния мертв. Любые улики могут быть только косвенными, не прямыми. Однако, с достаточным запасом даже косвенных фактов мы можем попытаться припереть к стенке убийцу и вынудить на признание. Я сказал об этом. А Дим ответил:
– Штука в том, что припереть его к стенке мы можем и так.
Повисла пауза. В нескольких шагах от нас Сан Дмитрич монотонно гундел в трубку: «И что?.. А еще?.. Понятно…»
– Ты хочешь… атаковать Малахова?
По-шахматному это прозвучало: ладья атакует и объявляет шах.
– Атаковать и окружить, – Дим улыбнулся. – Откуда ты такой воинственный? Пока хочу просто подергать его, потеребить на энергетике – посмотрю, на что способен. Изучу модели реагирования, найду дыры. Потом на допросе задаем нужный вопрос – меткий такой, прямо в точку – и подозреваемый сознается в содеянном. Эффектно?
– Значит, ты веришь, что это Малахов?
– Да не знаю, говорил же! Для того и хочу пощупать. Малахов утром вызвал адвоката с единственной целью: оградиться от пситехников. Выходит, ему есть что скрывать от пситехников. А у себя в автосалоне он, чай, адвоката под рукой не