акой, мне страшно поверить! Но тогда выходит, меня просто нет на свете. Совсем! Когда говорю «я» – не знаю, что имею в виду.
Она перевела дух, поморгала, чтобы не заплакать.
– Зачем рассказываю это? Ты – единственный, кто поймет… Та, что внутри, умна. Ей ничего не стоило поступить в академию. Пришла сюда в надежде: меня научат управлять собой. Пситехника – это осознание и самоконтроль. Я научусь и смогу собраться, склеиться из частей. Договорюсь, помирюсь с собою, буду не двумя кусками, а одним нормальным человеком. И нас учили… Видеть себя со стороны, анализировать свои эмоции, менять их интенсивность, становиться бесстрастным наблюдателем, разбираться на части – в этом, мол, суть самоанализа. Черт возьми! Все, чему учили, – не о том, как мне стать нормальной, а о том, как обычному человеку стать психом, вроде меня. После каждого курса шла аттестация на адекватность. Я ждала: сейчас провалюсь, мне заявят в лоб: «У тебя, девочка, пограничная шизоидность и зачаток диссоциативного расстройства. Куда тебе в пситехники!» А я отвечу: «Прекрасно! Отчислите меня… но скажите, что делать с собой? Вы же все – мастера по психике, вот и ответьте: как починить мою?» Но – поверить не могу! Всякий раз меня хвалили именно за то, что меня в себе ужасает!
Глянула на часы.
– К счастью, осталось мало времени… Ты – единственный, кого я пугаю так же, как саму себя. Никто, кроме тебя, меня не видит. Ни инструктора, ни аналитики, ни родичи – никто. Это страшно. Но и радостно: хотя бы ты меня видишь – значит, я существую.
Я хотел ответить. Она прижала палец к моим губам.
– Нет, нет… Можно, еще я? Ты же хочешь утешить… и это тоже будет больно, лучше сама. Скажешь, я тебе нравлюсь? Солжешь. Тебе нравится только половина меня, другая – приводит в ужас. Скажешь, я очень умна? Все шизофреники умны, черт возьми! Чтобы поддерживать две личности, нужен неслабый процессор. Скажешь, это не страшно? Снова врешь. Страшно, еще как! И мне страшнее. Ты только видишь марсианина, а я – и есть марсианин! Что еще скажешь? Что будешь и дальше общаться со мной, несмотря на этот монолог? Снова ложь. Ты сбежишь сразу после фильма. Я даже не обижусь. Сама бы сбежала от себя, если б могла… Конец. Кажется, перебрала все утешения, которые не помогут. И осталась минута до сеанса.
– Есть идея, как провести эту минуту, – сказал я.
– Как?..
Я поцеловал пухлые губы Марины.
Моё дело
– Простите, уважаемые, вы из какой организации?..
Старичка звали Петр Игнатьевич, он смотрел на нас с мягонькой такой улыбочкой, однако ответа просил весьма настоятельно. За пять минут до того, стоя по наружную сторону двери, Марина трясла мою руку:
– Можно я его допрошу, можно, можно? Это же и есть главный злодей! Директор корпорации «Зло», рабовладелец, угнетатель детей! Его приспешникам мстил Малахов, а до него самого еще не добрался! Может, это последний шанс с ним поговорить! Можно я, можно?
Ясное дело, я согласился. Я даже поймал себя на желании взять и поцеловать Марину прямо в коридоре детдома. Но тут она постучала в дверь. Изнутри донеслось: «Прошу, входите», и ферзь нажала ручку.
Пока дверь открывалась, едва слышно скрипя, во мне произошла перемена. Марина вела в школе и в тюрьме, и была очень хороша. То, что Дим проделывал давлением, жесткой атакой, Марина исполняла легко, нежно, одним касанием перышка… Однако это было неправильно. Мое расследование, мое дело. Мне его вести, как бы чудесна ни была Марина. Потому, опережая ее, я сказал:
– Здравствуйте, Петр Игнатьевич. Мы к вам по делу.
Директор детдома сидел за столом, сложив сухие ладони поверх какой-то писанины. Он оказался седым, тощим, весьма благообразным дедушкой. Я имел секунд пять, чтобы разглядеть просвет в его фортификациях.
В теории – все просто. Нужно найти «окно доверия» – канал контакта, который еще не заблокирован защитными убеждениями. Транслировать образ такого человека, которому старичок станет сразу и безоговорочно доверять, поскольку (а) такие люди никогда прежде не делали ему плохого или вовсе не встречались, и (б) этот человек абсолютно целостен в своем образе. Сложность лишь в том, что на это есть считанные секунды до первой реплики. Точнее, до первых слов Марины, которую я решил опередить.
Итак. Благовидный худой старичок интеллигентного вида. Сед, как снег, гладко выбрит, руки тощие и нервные. Глаза круглые за круглыми же стеклами очков. Губы тонкие, привычно искривленные. Энергетические центры?.. Чуть теплятся первый (выживание) и четвертый (любовь). Поярче – пятый (речь и рассудок). Шестой – волевой – тьма. Конечно: это же затравленный интеллигент советского образца, какая воля?.. Дим бы просто нажал на него, даже без слов. Но я хотел попробовать изящную методику ферзя.
– Здравствуйте, Петр Игнатьевич. Мы к вам по делу, – сказал я, подбирая самую что ни есть чиновничью интонацию. Кого непременно должен уважать такой дедушка, так это госслужащих.
Он весь подобрался.
– Здравствуйте, господа… Как могу обращаться?
Я назвал имена-отчества и сел напротив него. Марина осталась стоять. Это она хорошо сделала: ее положение причиняет неловкость директору.
– Нам нужно узнать о вашем бывшем ученике, Юрии Малахове.
Тут он помедлил, покряхтел и спросил:
– Простите, уважаемые, вы из какой организации?..
Хм. Разумеется, я мог предъявить ему «корочку», в которой значится громогласное «прокуратура». Но ведь задача не в том, чтобы посверкать документами. Красные «корочки» – не оружие пситехника.
– Пётр Игнатьевич, – с оттенком укоризны улыбнулся я и чуть повел глазами вверх.
Директор снял очки и поглядел на нас уже помимо стекол.
– Из министерства, что ли? Я не предупрежден…
По голосу было ясно, что не в предупреждении или отсутствии оного дело. Просто он нам не доверяет. Я промазал мимо окна и пытаюсь войти в стену.
– Предупреждать не обязаны, – холодно ответил я, съезжая в область грубого, не изящного волевого давления.
Старичок поежился, быстро напялил на нос очки, словно спрятался за ними.
– Мы не уполномочены разглашать. Можете осмотреть архив, если желаете.
– Архив осмотрим, разумеется. Но имеем также несколько вопросов.
Я ощущал себя следователем, директор ощущал меня следователем, и это было паскудно. С кем люди говорят наименее охотно – так это со следователями.
– Если надо, отвечу, – процедил директор, ясно давая понять, как именно он ответит. По два-три слова на каждый вопрос, не больше.
Вот тут Марина с размаху брякнула на стол свою сумку и принялась рыться в ней, извлекая на свет божий мобилку, блокнот, упаковку колготок, кошелек, банан.
– Черт, где же оно запропастилось… – приговаривала сквозь зубы. – Простите, Владимир Николаич, куда-то я ее засунула… Сюда же клала, точно помню!..
– Кого засунула?.. – подыграл я.
– Бумага… ордер этот… мы же должны предъявить… черт бы ее!
К горке вещей на столе прибавилась косметичка, тощая книжонка Стивена Кинга, пачка влажных салфеток и авторучка. По губам директора пробежала улыбка.
– Да не трудитесь вы!.. Я же сказал: отвечу.
– Ну как же так!.. – Марина упорно продолжала раскопки. – Была – и не стало! Вот растяпа, господи!..
Она ляпнула на стол блистер аспирина, матерую связку ключей, перочинный ножик и напоследок – какую-то красную тряпку. Прежде, чем директор опознал в тряпке женские трусики, Марина ойкнула и швырнула их назад в сумку. Шлепнулась на стул и обхватила голову руками.
– Простите, Владимир Николаич, я – полная дура. Позвольте, позвоню в Киев, нам пришлют факсом. У вас есть факс, Петр Игнатьевич? Да, вот же он, что я спрашиваю.
Она схватилась за трубку аппарата. Старичок мягко остановил ее:
– Не нужно звонить. Мы тут сами обойдемся, собственными силами.
– Нельзя так, это неправильно, Петр Игнатьич. Мы вас как будто не уважаем: явились с улицы и расспрашиваем. Ищейки какие-то.
– Да нет, я так не подумал…
– Подумали! Я бы и сама подумала: кто такие, чего явились?! Вот же я дура. Целую ночь трястись по рельсам – и без толку. Самое главное забыла… – она сбилась и безо всякой связи сообщила: – Знаете, в поезде так душно. Вроде, октябрь, должно быть прохладно – а в вагоне прямо парилка. Зачем они так топят?.. Вы любите поезда, Петр Игнатьевич?..
Тогда директора прорвало. Он рассказал, что лет десять уж не ездил поездами, и на то есть причина. Дети живут в Миргороде, туда ходит маршрутка, а брат – на Камчатке, туда не то что поездом, а и самолетом не особо долетишь. И в отпуск Петр Игнатьевич давно уже не ходил. Им с Ниной (Нина – супружница его, сорок два года уже в браке) не хочется никуда ехать. Привыкли они к Полтаве, да и годы не те. Сейчас если развести всю эту канитель – выбрать курорт, достать путевки, потом купить билеты, потом еще собраться, добраться – так это больше устанешь, чем отдохнешь. Такой отпуск тяжелее работы получится, вот они и не ездят. Разве что денька на три за город, на участок. У них там на берегу Ворсклы дачка – ну, вроде избушки на курьих ножках. Еще в восьмидесятые получили шесть соток, вот и…
Я слушал и чувствовал себя, конечно, полным идиотом. Пятый – речевой – центр у старичка светился? Светился. Значит, поговорить любит. Человек он маленький? Маленький. Тревожный? Тревожный. Надломленный? Не без этого. Значит, с кем он будет говорить охотно? С тем, кого не боится. Доверять он станет тому, кто слабее, глупее, младше, кто в чем-то даже несуразен, бестолков. К нему надо было подходить снизу, а не сверху! Директор детдома!.. На виду же лежит. Вот Марина и впала в детство, насколько смогла…
Беседа уже обратилась к детскому дому. С помощью ли Марины?.. Кажется, нет. Директор не мог не заговорить о том, что занимало половину его жизни. Он стал рассказывать о детках – Марина ахала от умиления. Директор коснулся темы финансирования и государственной скупости – Марина старательно возмутилась. Он помянул добрых людей, что приходят в детдом с подарками; она, розовея от смущения, предложила пожертвование. Петр Игнатьевич стал отнекиваться, но потом все же взял, назвал Марину ласточкой и доброй душой. Она возразила: да что деньги, глупости, деньгами счастье не купишь. Самое ценное – это внимание. Когда люди находят время, чтобы поговорить с детьми, поиграть, проявить заботу… Я не успел оглянуться, как мы очутились в игровой комнате в обществе четырех мальчиков и двух девочек лет этак семи-восьми.