Еще один знакомый парень, Рома, полная противоположность Василия. Этакий, ПОСМОТРИТЕ НА МЕНЯ, Я СВОЙ ПАРЕНЬ В ЭТОЙ КОМПАНИИ, и она смотрела, правда, иногда, ей самой становилось противно.
Она была его вещью, бесплатным приложением, он мог ударить ее, сделать больно, не звонить по неделе, потом приезжать и устраивать гигантские скандалы, ревнуя к каждому столбу. «Ты никуда от меня не денешься» — любил он повторять. И она терпела.
Подруги, сестры видели ее мучения и постоянно советовали бросить это «чучело», пока не поздно, но она не могла. Какой-то невидимой сетью он удерживал ее и не давал свободно вздохнуть. К тому же она боялась его. Безумно боялась. И наверное, это была одна из главных причин, почему она оставалась с ним.
Обслужив последнего в очереди человека, Таня повесила на витрину киоска табличку «закрыто», заперла дверь и побежала в туалет. Затем зашла в кафе.
— Дайте мне гамбургер и кофе, пожалуйста, — попросила она продавца.
— Одиннадцать шестьсот. Она отсчитала деньги и села за столик. «Может быть, Василий позвонит сегодня? — она не хотела себе признаваться, что скучает по нему я поэтому запрятала эту мысль подальше.» «Если он не позвонит, можно сходить на фестиваль.»
Глава 38
Здание центральной городской власти представляло собой серое квадратное пятиэтажное здание. Его внешняя невзрачность с лихвой компенсировалась внутренним убранством, где даже туалеты представляли собой изысканные произведения дизайнерского искусства.
Мэр сидел за большим дубовым столом. Кипы бумаг закрывали его руки, но его лицо и особенно глаза были устремлены на присутствующих.
— Мы не можем гарантировать полную безопасность при таком скоплении народа, — повторил Литвинов.
— Почему? — спросил мэр. — Это же ваша прямая обязанность. У вас в подчинении тысячи людей, а вы мне говорите, что не справитесь…
— Я не говорю, что не справлюсь. Я говорю, что сто процентов безопасности обещать невозможно да и попросту преступно.
— Никто и не требует сто процентов, — сказал мэр. — В разумных пределах…
— До чего вы упрямый, Иван Дмитриевич, — сказала Никитина. — Сначала проверка в аэропорту, затем в гостиницах, а потом уже при входе на остров. Разве этого мало? Да и чего вы собственно говоря, боитесь?
Ее аргументы действовали на мэра безошибочно. Он посмотрел на Литвинова.
— Давайте не будем, Иван Дмитриевич, сами себе усложнять жизнь. Вы видите сколько у меня дел? — он показал глазами на бумажный затор. — Да и вообще, вам отдохнуть бы надо, нельзя так себя перегружать… Литвинов ждал этих слов и нисколько не удивился.
— Вы зря волнуетесь, Иван Дмитриевич, — поддержала мэра Никитина. — Абсолютно ничего ни может случиться. При входе и выходе с острова тотальная проверка. Всех. И артисток и зрителей. Так что….
— Ладно, ладно… я согласен. — Литвинов поднял обе руки вверх в знак примирения. — В конце концов, концерты мы всегда охраняли вроде бы хорошо. Наверное, перенервничал за последние дни, вот и опасаюсь, — сказал он вставав.
Никитина победно улыбнулась и тоже встала.
— Ну, — сказал мэр, — ни пуха!
— К черту! — Они вышли из кабинета.
Никитина открыла свой кабинет, зашла в него, опустилась в мягкое кожаное кресло и закрыла глаза.
Что же это такое?! Ее профессиональное самолюбие так и выпрыгивало из груди, разбивая сердце на миллиарды горящих кусочков. И они еще не верят ей! Свершилось! Да она превратит Калининград в Голливуд! Он сделает все, чтобы купаться в лучах славы, нежить свое тело в ее теплом неторопливом щекотании или, наоборот, как на сцене, загораться, вспыхивать моментально, подобно бенгальскому огню, гореть, искриться, исходить в экстазе вместе с беснующейся толпой. Она хотела этого, жаждала, жила этим.
А кто говорил про нее разные неприятные вещи, попадали в число ее личных врагов. Она любила своих врагов, любила смотреть, как они мучаются и каются, прибегают к ней на карачках я умоляют о пощаде, а она берет плеть и сечет их до крови, так, чтобы куски кожи хлопьями отлетали от тела, словно от пораженного проказой.
Но рука с плетью опускается на тело все чаще и чаще, ужасный крик ее жертв постепенно превращается в визг, тонкий и надрывный, все время усиливающийся. Она видит, что ее жертва уже почти мертва и тоже кричит нечеловеческим голосом, впиваясь кончиками пальцев в глазницы растерзанного тела.
Больше всего она боялась провала. Что ничего не получится, все сорвется и тогда она погрузится в пучину забвения. К ней вернутся все ее жертвы, уродливые, искромсанные и спросят ее за все, а она ничего не сможет ответить. Она будет смотреть на них и улыбаться. Даже в тот момент, когда они окружат ее и вопьются отвратительными гнилыми зубами в чистое белое тело. ОНА БУДЕТ УЛЫБАТЬСЯ.
Недельной давности разговор с заместителем министра по культуре позволил ей немножко расслабиться.
— Я искренне вам завидую, — сказал он тогда.
— Чему же?
— Я сижу здесь, в Москве, и знаете, Наталья Александровна, это не так приятно, как может вы себе представляете. Постоянные склоки, закулисные интриги, того не делай, здесь не бывай. А вы — вольная птица…
— Да уж… — вставила она. — Если бы вы только представили, каково там все это. На месте. Если кто-нибудь пронюхает про расходы, меня просто повесят.
— Нет, нет, я знаю как вам тяжело и сделаю все возможное, чтобы помочь. Но и вы меня поймите…
Он посмотрела и мгновенно поняла, чего же хочет этот человек в костюме от «Версаче». Он хочет славы. Денег и славы. Как и она тоже.
— О, Николай Андреевич, — она приблизилась к нему так близко, что ощутила его дыхание на споем лице. — Мы с вами давно знакомы… но я скажу, что именно ваше участие принесет фестивалю грандиозный успех.
— Не стоит сильно преувеличивать мою роль. Вы же знаете, как я к вам отношусь… кстати, от имени правительства пригласил представителей «Метро Голдвин Майер» и «Уорнер Бразерс». Они сделают фильм о фестивале. — ОН сделал паузу. — О нашем фестивале.
— Это великолепно. — Все было просто отлично, но ее тревожила одна вещь. — Кто же… это все профинансирует? У меня убытки. Большие убытки. — Она с сомнением посмотрела в его глаза. — Конечно, фестиваль принесет прибыль и большую, но сначала нужно его организовать. Он встал из-за стола.
— Наталья Александровна, обещайте мне одну вещь.
— Какую?
— Во-первых, что наш разговор дальше этого кабинета не выйдет. А во-вторых, что мое имя будет упоминаться наравне с вашим.
— Конечно, я обещаю. Я сделаю все, что вы просите.
— Вот и отлично. — Он нажал и на кнопку селектора, — срочно подготовьте бумаги, которые я просил. И еще одно, — он взглянул на Никитину, — что вы делаете сегодня вечером?
— Я? В общем то ничего…
Вечером они пошли в Арлекино, танцевали, пили мартини и баккарди, а ночь провели в» Метрополе».
Наутро она улетела вместе с платежным поручением на шесть миллиардов рублей. Никто ее не провожал и глядя в иллюминатор на удаляющуюся землю, она знала, что ее час пробил.
Глава 39
Будильник прозвенел ровно в восемнадцать ноль-ноль. Василий встал, одел заблаговременно выглаженный костюм, затем достал коробку с пистолетом. Выпив чашку кофе и выкурив сигарету, он вышел из подъезда и поймал такси — старую Волгу серого цвета.
Наташа уже поджидала его возле своего дома. На ней были черные джинсы и красивая красная блузка. В руке она держала букет цветов.
— Привет, — сказала она, — ты вовремя.
— Привет, — улыбнулся Василий. — Поехали?
— Поехали.
— Что там у тебя? — она кивнула на коробочку.
— Подарок.
— Это я вижу, а что именно?
— Пистолет.
— Ты, что с ума сошел? — ее красивые глаза излучали неподдельный ужас. — Твой?
— Да нет. Это игрушечный, пневматический. Стреляет стальными шариками.
— А его можно носить?
— Конечно, сколько угодно.
Они уже подъезжали к пашкиному дому на Московском проспекте. Со второго этажа износилась громкая музыка.
— Ты Тане не звонил? — спросила Наташа, вылезая из машины.
— Нет, а что?
— Да ничего, так просто спросила, — ответила она и вошла в подъезд. Дверь открыл сам именинник.
— Ну, молодцы, не опаздываете, — он поцеловал в щечку Наташу и пожал Василию руку. Они в свою очередь вручили Пашке цветы и коробку, перетянутую пурпурной лентой.
— Спасибо, спасибо, — расстрогался Павел. — Проходите, садитесь. В комнате уже был накрыт стол, за котором сидело человек десять.
— Всем привет, — поздоровался Василий и сел рядом с Наташей.
— Штрафную им, штрафную, — обрушилось со всех сторон. — Давай, давай!
— За что?! — взмолился Василий, но его никто не слушал. Стопку наполнили за полсекунды и поставили перед ним. Ничего не оставалось, как выпить.
— За именинника! — Василий опрокинул стопку и огненная вода растеклась по внутренностям. Праздненство началось.
Глава 40
— Только что приземлился рейс двадцать два ноль шесть, прибывший из Ливана. Встречающих, просьба подождать у зала таможенного осмотра.
Таня сидела и скучала без работы. Последний самолет приземлился полтора часа назад, битком набитый венграми и болгарами, теперь в здании аэропорта было пусто. Одинокая уборщица подметала в дальнем левом углу.
Кто-то постучал по стеклянной витрине киоска. Она вздрогнула и посмотрела на стучавшего. Это был высокий молодой человек с черными курчавыми волосами, густо намазанными гелем. Из зала таможенного осмотра уже выходили другие люди.
Они были удивительно похожи — все довольно высокого роста, с одинаковыми короткими стрижками и все в черных, прекрасно сшитых костюмах.
Вскоре показались и остальные пассажиры. Таня сказала бы, что они южной национальности, не придавая этому слову никакого значения.
— Девушка, дайте мне двенадцать самых больших матрешек. — Он говорил почти без акцента. Его холодные глаза смотрели прямо в упор, словно на ней не было одежды. И хотя он улыбался, его глаза абсолютно не улыбались. Они были холодными и безжизненными. Раньше она думала, что это все сказки про какие-то ненормальные глаза, что это не больше, чем уловка писатели, чтобы нагнать побольше страху. Но это оказалось на самом деле.