— Это вы обычный деревенский дом перестроили? — спросил Дмитрий, заходя в просторную гостиную с огромной русской печкой, украшенной дивной красоты изразцами.
— Да я и не перестраивала ничего. Облагородила только. Для меня было принципиально, чтобы у меня был не новорусский замок, в котором все новодел, а обычный добротный деревенский дом. Понятно, что канализацию я провела, скважину вырыла. Горячая вода, душевая кабина, унитаз, все дела. Это было важно. Радиаторы электрические, естественно. Хотя печку мы тоже топим. Мы ее в порядок привели, камин делать не стали. Зачем, когда такая печка есть замечательная?
— Правда, замечательная. — Дмитрий подошел поближе, разглядывая изразцы. — Это откуда же красота такая?
— Это куракинская керамика. Есть такие мастера в Вологодской области, Мишинцевы. Вот я у них и заказывала. Стоит, конечно, дорого, зато вон какая красота. Так что здесь все аутентичное. Деревянные стены. Деревянные полы. Деревянные потолки. Никакого тебе гипсокартона или ламината. Правда, в ванной кафель есть.
Разговаривая, она ловко накрывала огромный, стоящий посредине комнаты деревянный стол. На нем, как по мановению руки, появлялись тарелка с горячими, спрятанными в печке оладьями, миска с яблоками, тарелка с капустой, плошка с медом, еще одна с джемом из черной смородины, деревенский хлеб, исходящий паром электрический чайник.
— Вы знаете, что здесь самое аутентичное? — спросил Дмитрий, откровенно ею любуясь.
— Что?
— Вы. Вы как будто родились и выросли в деревне.
— Не родилась, но, пожалуй, выросла, — кивнула Лелька. — Вы знаете, это же родная деревня моей мамы. У меня дед с бабкой здесь по-прежнему живут. На другом конце, правда. С этой стороны в основном дачники обосновались, которые в конце девяностых участки выкупили и дома посносили, чтобы свои терема построить. А с другого конца деревни по-прежнему местные живут. И дядьки моего дом тоже там.
— У вас до сих пор живы бабушка с дедушкой?
— Да, а что тут странного? Мне тридцать семь. Если бы мама была жива, то ей было бы всего пятьдесят шесть. Она же меня рано родила. И умерла рано, совсем молодой, в сорок лет. У нее сердце было больное. Так что бабушке моей семьдесят восемь лет, а деду мы летом восемьдесят отметили. Он знаете какой, по субботам в бане при ста двадцати градусах парится! Если вы с ним пить сядете, так он вас запросто перепьет. Особенно если не водку, а самогон. А дядьке моему пятьдесят шесть лет. Он егерь в охотхозяйстве неподалеку. Именно он мне дом перестраивать помогал. Так что я, в полном смысле этого слова, местная. В детстве тут все каникулы проводила.
— А я почему-то думал, что у вас совсем никого нет.
— Ну, это я так выгляжу. Обособленно от всего, — немного непонятно объяснила Лелька. — Я же байстрючка, без отца росла. Меня этим все укоряли все детство. Соседи косо смотрели. Открыто, конечно, не говорили, деда боялись, он в гневе страшен был по молоду. Но за спиной шептались. Мама из-за этого сюда почти не ездила. Стеснялась. А меня отправляла. Ей без деревенского молока и овощей меня не поднять было бы.
Бабка у меня, конечно, суровая. И гордая. Так дочери ее грех до конца дней и не простила. И меня, в отличие от деда, всем сердцем не полюбила. Но все же привечала. Своя кровь. Но быть немного на отшибе я с детства привыкла.
— А вы у них бываете?
— Конечно. — Лелька, казалось, даже удивилась вопросу. — Как приезжаем, так сразу и идем. Вчера вот были. Я им лекарства привожу из города. Продукты кое-какие. И вообще, это же мои бабушка с дедушкой. Да и Максиму это важно. Он, так уж получилось, без бабушек растет, зато у него прабабушка есть. Вот завтра или послезавтра мы к ним сходим, я вас и познакомлю. Сегодня позвоним, бабуля пироги поставит. Она по пирогам удивительная мастерица, таких больше на всю деревню нет.
— С удовольствием. Я очень люблю пироги. И старых людей слушать люблю, — признался Дмитрий. — В них есть что-то настоящее, что с годами у других поколений потеряно. Люба, вы мне хотели что-то рассказать. Что вас тревожит. В связи с Максимом. Мне кажется, он уже скоро должен вернуться, и будет лучше, если вы успеете со мной поделиться, пока его нет дома.
— Разумно, — согласилась Лелька и рассказала ему все, что узнала про Гоголина, его трепетное отношение к мальчикам, усыновленного подростка, а главное — про связь с четырьмя погибшими из пяти. Он слушал ее внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Лицо у него было хмурое и сосредоточенное.
— Да, меня Ванька спрашивал про это, — сказал он. — Я действительно не знал, что Минька ходит на какие-то занятия. Мы с Тамарой, это моя бывшая жена, ругались все время, а он расстраивался и все мечтал нас помирить. Вот, видимо, и решил, что если будет учиться в престижном вузе, то мы будем им гордиться. Вместе.
— Дима, я боюсь, — честно призналась Лелька. — И запретить ему ходить на эти занятия не могу, потому что вдруг я ошибаюсь и Гоголин — просто отличный педагог, который заботится о своих талантливых учениках. И сердце не на месте, когда Максим там. Вот он сегодня уехал, а я все на часы смотрю, когда вернется. Я вообще такая, заполошная мать. Мне всегда ужасы чудятся. Что мне делать, Дима?
— Пока ничего. Ждать. Вы сказали, что Максим вернется около трех. Сейчас без десяти. Ждать осталось недолго. Если волнуетесь, не отпускайте его туда одного. Но ваши подруги правы. Главное — не приближаться к пустырю. Вы не волнуйтесь, Люба. Раз Бунин в курсе, значит, он уже не собьется со следа. Вцепится зубами и не выпустит. У него такая хватка, бульдожья. Он гораздо лучший опер, чем я… был.
Хлопнула входная дверь, и в дом ворвался Максим. Дмитрий заметил, как у Лельки сразу посветлело лицо. Радостно заскакал, цокая по дереву когтями, Цезарь. Забил хвостом, задевая металлическую батарею. Схватив тапочки, в зубах принес их хозяину.
— Мам, я вернулся. Ой, Дима, ты приехал. Здорово! Привет! Мама, а давай меня покормим, а то я ужас какой голодный. Гоголь предлагал чаю с тортом, но я отказался.
— Где тебе Гоголь предлагал чаю с тортом? В школе? — удивилась Лелька. — Так правильно и сделал, что отказался. Он еще доновогодний, поди.
— Нет, мам. Мы сегодня у Гоголя дома занимались.
— Где? — В голосе Лельки послышался священный ужас. — Макс, что ты делал у него дома? Я же тебе говорила, чтобы ты ходил к нему только в школу!
— Мама, ну я уже в город приехал, когда он позвонил и сказал, что в школу сегодня прийти никак не может. У него радикулит случился, он из дома не выходит. Не обратно же мне было возвращаться. Зря я, что ли, час в автобусе трясся! Я и поехал.
— И что вы там делали?
— Ты иногда такая смешная, мама! Что мы могли делать? Биологией занимались. Что же еще? А потом я уже собирался уходить, к нему друг пришел. Ну, этот… Тоже наш преподаватель. Широков, который все Мандельштама читает по поводу и без повода. А с ним его сын. Федей зовут. Они торт и принесли, так что он свежий был. В общем, они очень уговаривали меня остаться и выпить с ними чаю, но я застеснялся и ушел. Чего мне с преподами запанибрата общаться? Они учителя, я ученик. А Федя этот мне вообще не понравился. Тощий какой-то, вертлявый, манерный. Противный, в общем.
— А сколько лет этому Феде? — спросил Дмитрий.
— Да хрен его знает. Тридцать, наверное.
— Двадцать девять, — слабым голосом уточнила Лелька, понимая, что речь, скорее всего, идет о ее брате. Том самом мальчике, которого она давным-давно видела рядом со своим отцом, когда выслеживала его у дома.
— А ты откуда знаешь? — удивился Дмитрий, внезапно переходя на «ты», но она лишь махнула рукой, потом, мол.
— А сын его дома был?
— Чей? — не понял Макс.
— Гоголина. У него мальчик должен жить дома, примерно твоего возраста.
— Не было. — Максим покачал головой. — Когда я пришел, дома был один Гоголин. Ну, а потом эти двое пришли. Павел Леонидович с Федей. И я ушел и сюда поехал.
— А где Гоголин живет? — полюбопытствовал Дмитрий. — Далеко от лицея?
— Ну да, довольно далеко. Как он каждый день на работу добирается, ума не приложу. У него ведь машины нету. А живет он в новом доме у Митинского пустыря. Помните, мы там с вами в первый раз с Цезарем занимались. Еще по тропинке шли от этого дома, а потом к нему возвращались. Помнишь, мам?
Лелька смотрела на сына расширившимися от ужаса глазами. В памяти у нее всплыл высокий дом, уютно светящийся вечерними окнами, за которыми кипела чужая жизнь. Она вспоминала, как, идя мимо, думала о том, что за люди живут в этих квартирах, чем занимаются холодным вечером, о чем думают. Оказывается, именно в этом доме живет Гоголин. И все убийства совершались в двух шагах от его квартиры, в которую приходили гости, садились пить чай с тортом, о чем-то разговаривали…
— Макс. — Голос Дмитрия был сух, суров и бесцветен, — а скажи-ка мне, милый ребенок, какой дорогой ты шел, чтобы сесть на автобус, который привез тебя сюда? — Максим непонимающе посмотрел на него.
— Так там одна дорога, Дима… — начал он и осекся. Лелька взглянула на него, на Дмитрия и прижала ладонь ко рту. Для того чтобы попасть на автовокзал и уехать в деревню, Максим мог идти только одним путем. От дома Гоголина по тропинке пересечь Митинский пустырь, добраться до Осановского парка, пройти его насквозь и оказаться ровнехонько у автовокзала. Кружной путь был гораздо длиннее и неудобнее.
— Ты шел через Митинский пустырь, да? — спросил Дмитрий. — Правду говори.
— Ну да, — тихо согласился Максим и опасливо посмотрел на мать. Он хорошо помнил, что она несколько раз настойчиво запрещала ему приближаться к этому месту. Просто, выйдя из гоголинского подъезда, он начисто про это забыл. Да даже если бы и вспомнил, вряд ли отправился бы кружным путем. Напрямки было гораздо короче.
Лелька в отчаянии закрыла лицо руками и грузно плюхнулась на краешек стула. А Дмитрий подошел к Максиму, взял его за плечи, тряхнул и, глядя ему прямо в глаза, очень медленно сказал: