— Ой, я знаешь что вспомнила. — Лелька весело рассмеялась, блеснув ровными белыми зубами. — Мы с Максом как-то в Египте отдыхали и на морскую прогулку поехали, ну, там, подводное плаванье, то-се. И вот уже вернулись мы обратно, слезли на пристани, идем к выходу, а там большой такой плакат с красивыми фотографиями разноцветных рыбок и пояснения для начинающих дайверов.
Ну, там, морская бабочка или антенна плавает носом вниз. Баллон в минуты опасности раздувается, как шарик, людей не кусает, но ядовита. Барракуда — хищная щука. Рыба-дьявол в три раза опаснее кобры. Крылатка, или рыба-лев, охотится по ночам. Рыба-молот — это очень хищная, кровожадная акула. Мурена, или морской дракон, вырастает до трех метров, ядовита. Все это с дикими ошибками, разумеется. И вот под огромной такой фотографией рыбы-наполеона было написано: этот рыба очень добрый. Он не кусается. Мы с Максимом так хохотали, до самого отеля остановиться не могли. Так что и про Цезаря можно сказать всем, кто его боится: этот рыба очень добрый.
— Погоди. — Дмитрий вдруг придержал ее за руку и остановился сам.
— Что случилось? — Она с изумлением посмотрела на него.
— Тише. — Он передал ей поводок Цезаря и, слегка пригнувшись, начал всматриваться куда-то в глубь парка.
— Митя, ты чего? — шепотом переспросила она и тоже, напрягая зрение, посмотрела в ту же сторону, что и он. В далеких кустах шевелилось что-то большое и темное.
— Стой здесь. Вместе с добрым рыбом, — приказал Дмитрий и тихо двинулся в сторону кустов. Ничего не понимающая Лелька осталась на месте.
Короткий прыжок, звук удара, тонкий вскрик, и вот уже Дмитрий сидел верхом на каком-то поверженном человеке, заломив ему руки за спину.
— Леля, иди сюда! — крикнул он. — Я догхантера поймал! На месте преступления, так сказать.
Еще ничего не понимающая, Лелька бросилась к нему.
— Аккуратно, я же не знаю, сколько он тут отравы разбросал! — крикнул Дмитрий и аккуратно, но сильно ткнул догхантера лицом в ледяную корку на снегу.
— Больно, — заскулил тот.
— Ничего, больно — не смертельно. Пока. Так, что ты тут разбрасываешь? Ага. Сосиска. И снег красный. Ну что, сволочь, давай, жри.
— Что жрать? — дрожащим голосом спросил догхантер, поднимая красное, расцарапанное лицо. К своему полному ужасу, Лелька узнала Петю, внука старой уборщицы бабы Вали.
— Сосиску, что ж еще.
— Так она ж отравленная. — В голосе Пети послышались слезы.
— И что? Это ж ты в нее отраву положил, своими собственными руками. Жри давай, падла. Иначе я тебе шею сломаю.
— Митя! — Голос Лельки был похож на всхлип. — Митя, не надо!
— Что не надо? — Он в бешенстве повернулся к ней. — Пусть запомнит на всю жизнь, гнида, каково это, когда у тебя яд внутри. Когда тебя наизнанку выворачивает и ломает, а ты сделать ничего не можешь. Пусть на своей шкуре испытает то, что для ни в чем не повинных собак устраивал. Ты понял меня, гаденыш, или тебя ударить? Жри, скотина!
— Я съем-съем. — По лицу Пети струились слезы, и Лелька чувствовала, что тоже плачет. Февральский ветер заставлял потоки на ее лице застывать колкими ледяными дорожками. Петя судорожно засовывал в рот протянутую ему Дмитрием сосиску и дрожал крупной дрожью.
— Съел? Молодец, — похвалил его Дмитрий и рывком поставил на ноги. — А теперь, пока ты еще в относительной трезвости рассудка, скажи-ка мне, парень, что тебе сделали бедные собаки. Чем быстрее ты мне все расскажешь, тем быстрее я тебя отпущу на промывку желудка. Так что у тебя, в отличие от собак, шанс выжить очень даже неплохой. Это крысиный яд или изониазид?
— Из-з-зониазид…
— Ну, тогда шансы еще повышаются. Для людей он не смертелен. Потошнит тебя малость. Глядишь, твои гнилые кишки наизнанку вывернет. Ну, давай рассказывай, пакостник. Давно ты этим промышляешь?
— Т-три месяца. — Петины зубы выбивали дрожь. Лельке казалось, что она находится в театре абсурда, на каком-то страшном, злом спектакле, в котором главную роль почему-то играет Митя, ее Митя, всегда такой добрый, спокойный и уравновешенный. Ей хотелось убежать, закрыв глаза и уши руками. Убежать, чтобы не видеть этого кошмара. Но, не в силах пошевелиться, она стояла и смотрела на дрожащего Петю и на карающего его Дмитрия.
— Рассказывай, говорю. — Голос Дмитрия был теперь тверд и спокоен. Колотившая его ярость куда-то пропала, словно ее и не было. Сейчас перед Лелькой находился следователь, ведущий допрос.
— Ну, нам учитель сказал, что собаки — исчадия ада. Что все беды от них. Что они заразу разносят и в стаи сбиваются, нападают на людей. И что надо их всех искоренять, потому что власти этого не делают. — Петин голос дрожал и срывался.
— А вы, значит, за власти работаете, да? Общественники вы, значит, — сказал Дмитрий, и тон его не предвещал для Пети ничего хорошего. — Этот ваш учитель — он кто?
— Так учитель. — В голосе Пети скользнуло удивление. — Он у нас секцию спортивную ведет. Ну и заодно разъясняет, как с собаками бездомными бороться.
— А то, что хозяйские собаки страдают и погибают, вы не подумали? — устало спросила Лелька, подходя поближе. Посмотрев на нее, Петя ойкнул, узнавая.
— Любовь Павловна, здравствуйте. Скажите ему, чтобы он меня отпустил. Мне плохо, — жалобно попросил он.
— Отпусти его, — тут же не то попросила, не то приказала Лелька.
— Погоди, пока не время, — твердо ответил Дмитрий. — Так, засранец, давай дальше рассказывай. Где этот твой учитель работает? Где вы собираетесь?
— Собираемся мы в спортивном клубе на Можайского. «Банзай» называется, может, слышали? — плаксиво спросил Петя, опасливо переводя взгляд с Лельки на Дмитрия и обратно.
— Слышали, — согласился Дмитрий.
— А так он — учитель физкультуры в лицее. А секцию в клубе для приработка ведет.
От изумления Лелька чуть не села в сугроб.
— Точно, мне Максим говорил, что у них новый учитель физкультуры и что он очень злой, — вспомнила она. — Господи, да что ж в этом лицее проклятом одни извращенцы-то работают!
— Когда у вас ближайшая тренировка, ну? — Дмитрий слегка тряхнул Петю, и тот опять задрожал.
— Завтра. В шесть.
— Сколько она длится?
— Два часа.
— Значит, так, выродок. Сейчас ты отправишься домой, лечить свои потроха. И завтра на тренировку не пойдешь, понял? И звонить предупреждать ты тоже больше никого не будешь. Я понятно излагаю свою мысль?
— Пон-нятно.
— Если я когда-нибудь только заподозрю, что ты продолжаешь травить собак, я тебя убью, ты меня понял?
— П-п-понял.
— Митя, не пугай ребенка, — решительно сказала Лелька, которой было тошно от всего, чему она стала свидетелем. — Я его бабушку знаю. Она у меня в салоне уборщицей работает. Много лет.
— Вот. У такой хорошей бабушки такой подонок растет. — Дмитрий повернул Петю спиной к себе и легонько пнул под зад. — Иди отсюда, убогий. Передай своей мамаше, что лучше бы у нее в свое время случился выкидыш.
— А мне только завтра на тренировку не ходить? — уточнил Петя. — Или потом тоже?
— А потом никакого не будет, — пообещал Дмитрий. — Ты, главное, завтра не ходи. А потом у твоего учителя уже не наступит. Давай, вали отсюда, пока я добрый.
Петя не заставил себя уговаривать, повернулся и быстро, как заяц, побежал по засыпанной снегом дорожке. Лелька увидела, как, отбежав на довольно приличное расстояние, он склонился под кустом. Его начало рвать.
— Митя, ты что, совсем железобетонный?! — закричала она. — Он же еще ребенок совсем, ты что, не видишь, ему плохо?!!
— Ничего, проблюется, станет хорошо, — спокойно ответил Воронов. — Это из него страх выходит. Это ему полезно.
— Я никогда не думала, что ты такой жестокий. — Лелька остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Это же ребенок! Запутавшийся, испуганный ребенок! А ты его ядом.
— Он не ребенок, а мужчина, начавший становление своей личности, — жестко сказал Дмитрий. — Очень печально, что в такой момент на его пути встретилась такая сволочь, как этот учитель. Кстати, надо будет спросить у Максима, как его зовут. Если сейчас, принимая жесткие меры, не вытравить в голове этого парня посеянные учителем семена зла, то они дадут очень плохие всходы. Помнишь, как в фильме «Москва слезам не верит» Гоша говорил? Теперь этот парень будет знать, что против силы может найтись другая сила.
— А если он умрет?! — в отчаянии спросила Лелька. — Митя, ты же не сможешь жить с ощущением, что ты убийца!
— От чего умрет, от сосиски? — удивился Дмитрий.
— От яда! Этого, как его, изониазида. И не делай вид, что ты чего-то не понимаешь.
— Лелечка. — Дмитрий обнял ее за плечи и засмеялся, она попыталась высвободиться из его крепких рук, но не сумела. — Ну что ты… Ты в самом деле думаешь, что я способен дать отраву живому человеку? Да подменил я эти сосиски. Вот его, в кармане у меня лежит. Я ее у твоего дома в мусорный бак выброшу, чтобы какая-нибудь псина не сожрала. А ему я обычную сосиску дал. Молочную.
— А откуда у тебя в кармане сосиска? — глупо спросила Лелька, чувствуя, как ее с головы до ног накрывает волна облегчения. — Ты что, знал, что мы рано или поздно догхантера встретим?
— Нет, конечно. Я на завтрак сосиски ем. И периодически их покупаю. Вот как раз сегодня по дороге к тебе зашел в магазин и купил. Так что они у меня совершенно случайно оказались. Вот, не веришь, так посмотри. Еще шесть штук есть. — Он вытащил из кармана куртки пакет, в котором действительно лежали сосиски.
— А почему его тогда тошнит? — Лелька все еще недоверчиво смотрела вдаль заснеженной аллеи, где под кустом в приступах рвоты по-прежнему сгибался Петя.
— От страха, я ж тебе сказал, — довольно нетерпеливо ответил Дмитрий. — Да и самовнушение — великая вещь. Он считает, что съел яд, ему от этого очень страшно, поэтому он и чувствует симптомы отравления. Не помрет, не переживай. Зато будет этому Муку наука.
— И все-таки это жестоко, — тихо сказала Лелька.