— Жив! Господи, спасибо тебе! — Дмитрий задрал голову в небо, не замечая, что по его лицу ручьем текут слезы. — Господи, ты можешь забрать у меня все, что хочешь! Ты меня можешь убить. Спасибо тебе, Господи, — бормотал он, гладя по лицу Максима, который все еще не открывал глаза.
— Убери собаку! — завизжало существо, лежащее неподалеку. — Ах ты, падла, я тебя урою сейчас!
Обернувшись, Дмитрий, как в замедленной съемке, увидел руку, которая потихоньку выпросталась из-под Цезаря и подобрала с земли нож. Взмах, и этот нож нацелился в бок беззащитной собаке.
Одним движением Дмитрий бережно отпустил голову Максима обратно на землю, прыгнул к руке с ножом, отбросил в сторону Цезаря, в пасти которого остался довольно большой лоскут человеческой кожи, выбил нож и ударил, вложив в кулак всю ненависть, которая накопилась в нем за пять лет.
Он бил и бил, не видя ничего вокруг. Существо истошно орало, превращаясь в окровавленное месиво. Максим пришел в себя и с трудом сел, держась за горло. Цезарь радостно скакал рядом, облизывая ему лицо. А со стороны Осановского парка к ним бежали люди.
— Дим, ты его забьешь, — тихо сказал подоспевший первым Иван Бунин. — Дима-а-а! Все. Все закончилось. Отпусти ты его! — И жестко потянул Воронова за плечи.
Ничего не видя из-за кровавой пелены, стоящей перед глазами, Дмитрий позволил отвести себя в сторону. Его трясло, как при жестоком приступе малярии. Он пытался вглядеться в лицо, нет, не человека, а именно существа, пять лет назад разрушившего его жизнь и чуть не сделавшего это повторно, и не мог сфокусировать взгляд.
Как во сне, он видел, что существо поднимают с земли, защелкивают наручники и ведут в сторону полицейского «уазика». Что опергруппа начинает следственные действия в глубине оврага. Что медики, бережно обняв Максима за плечи, помогают ему выбраться из ямы и ведут к «Скорой». Что мелькает на белом снегу ярко-красное пятно пуховика бегущей к ним со всех ног Лельки.
— Сыночек! — Лелька подбежала к сыну и, плюхнувшись на колени, начала ощупывать его тревожными руками. — Сыночек, ты цел? — Заметив полосу на тонкой шее, она глухо вскрикнула и закрыла лицо руками.
— Лель, все хорошо. — Подошедший Бунин обнял ее за плечи. — Вставай. Максиму больше ничего не угрожает. И вообще никому. Убийца взят с поличным. Димка его задержал.
— Это не я. Это Цезарь, — сказал Воронов, чувствуя, как рот наполняется слюной, кислой и горькой одновременно. Перед глазами у него промелькнул держащий преступника за горло пес и рука с ножом, чуть не лишившая его жизни. Согнувшись в три погибели в приступе рвоты, он чувствовал, как толчками вперемешку выходят из него боль последних лет и ужас последних минут. — Это Цезарь спас Максима, — повторил он, вытирая рот и поворачиваясь к ним. — Я спустил его с поводка, и он его нашел. И преступнику в горло вцепился. Если бы не он, я бы не успел. Я никогда не думал, что лабрадоры могут быть защитниками. А Цезарь смог.
Максим плакал, вцепившись в холку своей собаке и зарыв нос в его короткой шерсти. И Лелька плакала, обнимая обоих — пса и сына. И у Ивана Бунина как-то подозрительно блестели глаза. И сам Воронов вдруг почувствовал, что снова плачет.
— Ладно, поехали домой, — сказал Бунин. — Ребята тут все доделают. А показания я с Макса и дома возьму. — Он приобнял Максима за плечо. — Пережил ты, парень, немало. Но врачи сказали, что все с тобой хорошо. Ты уже мужик почти. Димка с Цезарем вовремя успели. Вон, тебе даже в больницу не надо. Дима, машина где, там? — Дмитрий кивнул. — Я за руль сяду. Все хорошо, слышите?
Путь к машине занял неожиданно много времени. Она так и стояла во дворе дома, где жил Гоголин, — с распахнутой дверцей и заведенным двигателем. Дмитрий посмотрел на часы. С того момента, как он бросил машину и помчался на пустырь, прошло всего двадцать минут, а ему казалось, что несколько часов.
— Залезайте. — Бунин аккуратно усадил на заднее сиденье Максима, вслед за которым тут же юркнул Цезарь. Перед тем как нырнуть в нутро машины вслед за сыном и псом, Лелька подняла голову и в упор посмотрела на Дмитрия.
— Я больше не хочу тебя видеть, — тихо, но отчетливо сказала она. — Ты, пожалуйста, больше не приходи. Никогда.
Хлопнула дверца, и Бунин обернулся с водительского сиденья, чтобы поймать ее взгляд. В Лелькиных глазах стояли слезы.
— Поехали, Ванечка, — попросила она.
— Ты уверена, что права? — спросил он.
— Уверена.
— Ты хочешь его наказать за то, что Максим чуть не погиб? Или ты поверила, что Максима спасла собака, а не Димка?
— А может, я себя хочу наказать? — горько возразила Лелька. — Ты не знаешь, Вань, но, когда Макс позвонил, — она вцепилась сыну в рукав, чтобы еще раз удостовериться, что он рядом, — мы в постели лежали. Ну, то есть из постели мы уже, конечно, вылезли, но сути это не меняет. Мне было хорошо, Вань. — Она горько заплакала, некрасиво всхлипывая и руками размазывая слезы по щекам. — Мне было хорошо, я себя чувствовала абсолютно счастливой, а в это время мой сын шел на встречу с убийцей, а я ничего не чувствовала! Вот что страшно.
— Я большей глупости в жизни не слышал, — сердито сказал Бунин и, отвернувшись, тронул машину с места. — Все, что могло случиться, случилось. Больше никому ничего не угрожает. Димка победил всех своих химер, и впереди у вас нет ничего, кроме счастья. Тем более что ты говоришь, — он покосился на нее в зеркале заднего вида, — что тебе было хорошо. Ну так жили бы и радовались!
— Не такой ценой, Вань, — устало возразила она. — Не такой ценой.
— Да разбирайтесь вы сами! — зло отрезал он и больше до самого Лелькиного дома не проронил ни слова.
Уже вечером полностью успокоившийся и даже немножко гордый своим приключением, Максим пришел на кухню, где сидела Лелька, совершенно бездумно глядя на ветки сирени.
— Мам, — робко начал он.
— Что, сыночек?
— Мама, Митя хороший. Ты зря его прогнала.
— Макс, мы сами разберемся. Это совершенно не твое дело.
— Это мое дело. — В голосе сына вдруг послышалась мужская твердость. — Я к нему привык. И он тебя любит. И ты его любишь, я же вижу. И ты совершенно зря его сегодня обидела. То есть понятно, что у тебя стресс и все такое. Но завтра ты должна его найти и извиниться.
— За что мне извиняться?! — сорвалась на крик Лелька. — Ты понимаешь, что из-за его желания поймать убийцу он чуть было тебя не погубил?!
— Не погубил же. — Максим приобнял ее. — Мама, я сам виноват. Я должен был позвонить, что еду к Гоголю, а я вспомнил, когда уже из автобуса вышел. Пустырь этот проклятый увидел и вспомнил. Он еще быстро успел… Конечно, Цезарь первым этого козла схватил. — Максима вдруг затрясло от страшных воспоминаний. — Но и Митя быстро появился. И Цезаря спас. Тот хотел его ножом. Нашу собаку. — Он вдруг всхлипнул и теперь уже совсем по-детски заплакал. — Мама, ведь и Цезаря всему Митя научил. Так что ты не права.
— Как это было, сыночек? — спросила Лелька, пытаясь увести его от разговора о Воронове. Она и хотела услышать рассказ сына, и боялась, что не справится с эмоциями.
— Я не понял ничего, если честно, — ответил Максим. — Я тебе позвонил и пошел по тропинке. Идти было скользко, потому что тропинка узкая и обледенелая. Так что я медленно шел и даже раз упал. А потом увидел его, он шел мне навстречу. Я сначала даже внимания не обратил. Идет себе мужик и идет. А он поравнялся со мной, толкнул в эту канаву, прыгнул сверху и веревку на шею накинул. И стал душить. Я еще удивился, что он такой с виду худенький, а руки сильные, я пытался сопротивляться, но у меня не получалось, а потом я сознание потерял. Помню, что куда-то поплыл, как во сне, и в этом сне вдруг Цезаря увидел. Это я сейчас понимаю, что он нас нашел и в канаву прыгнул, а тогда думал, что он мне снится. А потом очнулся, меня Митя обнимает и плачет, а вдруг я руку с ножом увидел, и Митя тоже, потому что он меня на землю положил и как прыгнет. Это он Цезаря спасал, мам.
— Это был Федор? — спросила Лелька. Ответ она и так знала, спросила больше для проформы.
— Какой Федор? — не понял Максим. — Где был?
— Ну, этот… человек, который хотел тебя убить. Это же был Федор Широков? Помнишь, он со своим отцом приходил к Гоголину, когда ты на первом занятии был. Ты еще мне рассказывал.
— Ну что ты, мам, — удивился Максим. — Это был совсем другой человек. Я его раньше никогда не видел.
— Странно, — удивилась и немного встревожилась Лелька. — А ты точно ничего не путаешь?
— Да ничего я не путаю! — обиделся Максим. — Это совершенно незнакомый был парень.
— Ничего не понятно, но хорошо, — сказала Лелька. То, что убийца — не ее сводный брат, принесло мимолетное облегчение, тут же сменившееся глухой тоской.
Намаявшийся Цезарь спал на своей подстилке. Во сне он то и дело куда-то бежал, вздрагивая длинными лапами, шумно вздыхал, иногда поскуливал, иногда рычал.
— Как нам его бог послал? — полуутвердительно-полувопросительно проговорила Лелька. — А я, дура, его еще брать не хотела.
— Митю нам тоже бог послал, — упрямо сказал Максим. С перебинтованной шеей, в пижаме, он выглядел очень трогательно, но говорил по-прежнему как мужчина, серьезный мужчина. Решительно говорил.
— Сыночек, иди спать, пожалуйста, — попросила Лелька. — Ты еще успеешь меня повоспитывать, но сегодня у меня уже совсем ни на что сил нет.
— Тогда и ты иди спать, — рассудительно сказал Максим. — Так-то ты права, утро вечера мудренее.
— Сейчас сигаретку выкурю и пойду, — согласилась Лелька. — И ты ложись. Я зайду к тебе пожелать спокойной ночи. Как когда ты был маленький, помнишь?
— Конечно, помню, — улыбнулся сын. — Много не кури и приходи. Я не усну, буду тебя ждать.
Сигарета, нервно вздрагивающая в тонких, умелых Лелькиных пальцах, кончилась довольно быстро. Стоя у приоткрытого окна, она смотрела вниз на притихший, уснувший в февральской ночи город. С улицы чуть слышно пахло приближающейся весной. Или такое обманчивое ощущение дарила сирень?