– Аплодирую вашей проницательности, сир Химмельрейх.
Шварцрабэ отвесил короткий карикатурный поклон, точно заправский шут.
– Это не проницательность, сир Гризео, всего лишь жизненный опыт. Со стороны Святой престол может выглядеть твердыней веры, незыблемой крепостью, веками противостоящей разнообразным ересям и варварам, но мы оба знаем, что за ее мощными каменными стенами денно и нощно творится форменное крысиное побоище. Только справедливее было бы именовать его не рачьим, а крысиным. Крысы в кардинальских шапках плетут интриги, щедро угощая друг друга лестью и ядом, крысы в епископских мутузят одна другую жезлами по лбу, пытаясь перетянуть себе самые сладкие приходы и кафедры, а прочие…
– Сир Шварцрабэ! – вырвалось у Гримберта. – Мы все еще в стенах Грауштейна, если вы забыли.
Шварцрабэ усмехнулся:
– Как будто я мог об этом забыть! Впрочем, спасибо, что напомнили, приятель. Здесь должно хранить если не христианский дух, то, по крайней мере, надлежащий уровень громкости. Иди знай, сколько невидимых ушей заточено в этих серых сводах…
Гримберт машинально проверил показания «Серого Судьи», чтобы убедиться в том, что вокруг них со Шварцрабэ не обретается лишних ушей. Напрасный труд. Несмотря на все датчики рыцарского доспеха, Грауштейн мог вместить в себе столько замаскированных микрофонов, что выявить их было бы не в его силах.
– Кажется, у вас богатые познания о Церкви… – пробормотал Гримберт, ощущая себя немного неуютно даже под защитой бронированной стали. – Вы изучали и этот предмет?
– Я изучал чудеса, – наставительно произнес Шварцрабэ, ткнув указательным пальцем ввысь, будто пытаясь пронзить свинцовое рассветное небо над Грауштейном. – Но они так плотно связаны со Святым престолом, что изучать одно в отрыве от другого просто невозможно. Так что да, я немного знаком с тем, как неистово и яростно Отцы Церкви воюют друг с другом. Если бы хотя бы половину этого пыла они обратили бы против магометан и мавров, христианская вера, надо думать, воцарилась бы повсеместно еще много веков тому назад…
– Вы думаете, здесь может иметь место политическая игра? – напрямик спросил Гримберт.
Шварцрабэ в ответ состроил гримасу:
– Монашеские ордена – мышцы Святого престола. Но среди мышц, как вам известно, встречаются и антагонисты. Уверен, не всем во франкской империи понравилась мысль о том, что орден лазаритов может вернуть себе часть былого величия, заручившись поддержкой Грауштейнского чуда.
Совершенно верное рассуждение, вынужден был признать Гримберт. Монашеские ордены хоть и управлялись формально волей папы, имели собственные капитулы и собственные же армии из монахов-рыцарей, так что разногласия, неминуемо вспыхивавшие между ними, нередко переходили из плоскости теологических споров и подковерных интриг в самые настоящие сражения, когда слово Господне диктовали не заповеди и псалмы, а реактивные минометы и ядовитый газ. Но тут…
– Значит, подозреваете интригу.
Шварцрабэ кивнул:
– Скажем так – не стал бы ее исключать. Кто-то мог воспользоваться удачным моментом, чтоб подкинуть свинью поклонникам святого Лазаря. Например, нарочно направить в паломничество к святым мощам психически нестабильного юношу, больного опасной болезнью, рассчитывая на то, что обилие новых впечатлений и религиозный экстаз станут достаточным триггером, чтобы тот впал в самое настоящее безумие. Фокус вполне в духе иезуитов или…
Шварцрабэ принялся перечислять ордены, загибая пальцы, но Гримберт его уже не слышал, потому что в кабине «Судьи» тревожно запищала радиостанция. Короткий диапазон, машинально определил Гримберт. Сигнал не был зашифрован и передавался на открытом канале, поэтому «Серому Судье» не составляло труда его принять и воспроизвести.
На лице Шварцрабэ возникло озабоченное выражение, обычно ему не свойственное.
– Колокола перестали бить, – сообщил он. – Безусловно, мне приятно, что эта какофония наконец прекратилась, но в то же время отчего-то тревожно. За все три дня я ни разу не слышал, чтобы утренняя служба хоть раз прерывалась. Может…
– Свежие новости, – отрывисто произнес Гримберт.
Шварцрабэ подобрался, вновь сделавшись похожим на ворону, только в этот раз хищно замершую. Точно разглядевшую в листве какое-то шевеление и замершую перед прыжком.
– Мне не нравится ваш голос, приятель, – осторожно произнес он. – Только не говорите, что нам придется задержаться в Грауштейне еще хотя бы на день, эта новость убьет меня.
Гримберт пожалел, что не может усмехнуться ему в лицо, скрытый броней «Судьи».
– Можно посмотреть на это и с хорошей стороны. Возможно, вас убьет нечто другое.
Ему не требовалась помощь рации, чтобы определить нужное направление. Все людские течения Грауштейна двигались в одну сторону, точно тромбоциты, неумолимым током крови стягивающиеся к ране. И хоть рана эта не была обрамлена привычным багрянцем, Гримберт сразу понял, где ее следует искать. Южная оконечность, возле монастырского скриптория.
Шварцрабэ не отставал от него. Крошечный по сравнению с тяжело ухающим «Серым Судьей», он не был отягощен лишним мясом на костях и даже в толпе передвигался стремительно и резко, точно плывущая в бурном ручье острая щепка.
Несмотря на то что Гримберт на протяжении двух дней был вынужден пользоваться гостеприимством лазаритов, он так и не изучил в должной мере расположение строений и был вынужден на ходу сверяться с наспех набросанной картой в своем инфопланшете. Людской поток, частью которого стали они с Шварцрабэ, миновал скрипторий и тек прочь от центра, по направлению к монастырским мастерским – комплексу невысоких зданий на западной оконечности Грауштейна, которые Гримберт прежде не удостаивал своим вниманием. «Серый Судья» был достаточно заботлив, чтобы обеспечить очистку вдыхаемого его хозяином воздуха от копоти и дурных запахов, которые служили здесь неотъемлемой частью воздуха, но Гримберт не находил удовольствия в том, чтобы разглядывать уродливые фабричные цеха и их изможденных обитателей, многие из которых были отмечены печатью благословенной лепры.
– Что там? – крикнул из толпы Шварцрабэ. – Куда мы идем?
– Кажется, к кожевенным мастерским, – отозвался Гримберт, стараясь двигаться так, чтобы не смять ненароком своего крошечного спутника и вместе с тем уберечь его от натиска толпы. – Я уже вижу сигнатуры «Варахиила» и «Ржавого Жнеца». Они поспели раньше нас.
Шварцрабэ легкомысленно хохотнул:
– Видно, случилось и верно что-то из ряда вон выходящее, если эта парочка сошлась вместе. Пожалуй, и нам лучше поспешить.
Гримберт не ответил ему, поглощенный своими мыслями. Радиоэфир, в который он окунулся, тоже был бушующим морем, вроде того, что бурлило вокруг них со Шварцрабэ, но состоящим из разрозненных передач, всплесков чужих фраз и эмоций. И всплески эти были недобрые, это он разобрал сразу же. Рыцари, переговаривавшиеся на открытой волне, определенно были чем-то обеспокоены, и, хоть ни один из них не говорил открытым текстом, чувствовалось, что они изрядно напряжены. Едва ли потому, что злополучная пятка улучила время явить еще одно чудо…
На подходе к мастерским людской поток встретил на своем пути основательное препятствие сродни монолитной дамбе – улица оказалась перегорожена монастырскими охранниками, хмурыми детинами в бесцветных робах с гизармами в руках. Изъязвленные проказой руки не мешали им отлично управляться со своим оружием – излишне любопытные зеваки, подошедшие не в меру близко и пересекшие невидимую черту, мгновенно получали чувствительный тычок обратной стороной гизармы в живот, а то и хорошую затрещину. Не бог весть какое препятствие на пути рыцаря, но беспокойно гомонящий поток паломников расплескался по окрестным переулкам, враз потеряв прыть и напор.
Один из охранников неуверенно шагнул навстречу «Серому Судье», поднимая руку.
– Приказом приора! Район оцеплен и…
По приказу хозяина «Судья» увеличил впрыск топлива во вспомогательный двигатель, отчего его выхлопные трубы исторгли облако грязного дыма вперемешку с искрами. Орудия, получив надлежащее целеуказание, опустились вниз, почти упершись в монаха. Они не обладали ни внушительным калибром, ни высокими баллистическими показателями, а на фоне многих прочих, пожалуй, выглядели не опаснее детской игрушки, но каждое из них в длину было размером с гизарму, которую незадачливый сторож держал в руках.
– Прочь! – коротко рявкнул Гримберт в микрофон. – Не сметь преграждать дорогу рыцарю! Раздавлю!
Проказа ощутимо разъела тело монаха, но не мозг. Продемонстрировав похвальную сообразительность, тот отскочил в сторону, как и его соседи, освободив «Судье» дорогу. Шварцрабэ, не упустив открывшейся ему возможности, с легкостью гимнаста скользнул следом. Вот уж точно ловкач…
Цифровые сигнатуры «Варахиила» и «Ржавого Жнеца» стали для Гримберта путеводными звездами. Ориентируясь по ним, он вел «Судью» на крейсерской скорости, едва успевая поворачивать и с грохотом разнося пустые бочки, тележные колеса и прочий сор, которым были устелены здешние проулки.
Мастерские не работают, это он ощутил даже за грохотом собственного двигателя. Не было слышно ни монотонного скрипа ткацких станков, ни скрипа ременных передач, ни грохота ведер – тех звуков, что доносились отсюда круглосуточно даже в то время, когда в соборе велась служба. Здесь трудились обсерванты – монашествующие обитатели монастыря, которые пока не были одарены благосклонностью лепры, но которые своим трудом тщились заработать благословение, люди, по собственной воле сделавшиеся рабами.
– Какого дьявола здесь случилось? – поинтересовался Шварцрабэ, ничуть не запыхавшийся, хоть и вынужденный выдерживать темп «Судьи». – Весь монастырь похож на разбуженный улей, вы не находите?
– Не могу знать, – сухо отозвался Гримберт. – Я поймал передачу «Ржавого Жнеца», который просил меня немедленно прибыть и сообщал о том, что произошло нечто из ряда вон выходящее.