– Я… я не могу нарушать обет, – пробормотал Гримберт. – Мой обет, он…
«Вопящий Ангел» хрипло выдохнул хлопья копоти через вентиляционные решетки.
– В таком случае, находясь на территории монастыря, вы будете выполнять его правила, независимо от того, хочется ли вам того или нет. А монастырь с этого дня находится на положении осады – со всеми перечисленными мной последствиями. Если вы хотите оспорить мое право как приора ордена Святого Лазаря управлять этой общиной, сир Гризео, вы вправе вызвать меня на бой, и я обещаю, что мы проведем его не по правилам «Шлахтунга», а на самый серьезный манер, как это принято среди рыцарей по давней традиции.
Гримберт ощутил противнейший зуд в костях. И хоть он знал, что это чисто психосоматическая реакция, ему казалось, будто тело подобным образом реагирует на прицельные маркеры лазаритов, сдавившие его в непроницаемое кольцо.
Молчи, приказал он себе. Берхард был прав, недостаток хладнокровия погубит тебя. И очень повезет, если не сию минуту.
«Вопящий Ангел» медленно развернулся прочь на своих крабьих ногах, точно происходящее мгновенно перестало его интересовать.
– Тела убрать, – приказал он отрывисто. – Я хочу, чтобы вскрытие начали тотчас. Как только будут известны результаты, доложить мне лично. Что до господ раубриттеров… Отметьте их расположение на тактическом визоре. Я хочу иметь данные об их местоположении и передвижениях на территории монастыря. Если хоть один из них проявит недружественные намерения… Мы живо напомним им, как Грауштейн обходится со своими врагами. А теперь вам лучше отправиться в свои кельи, чтобы не мешать наведению порядка. Желаю вам всего доброго.
Гримберт приказал «Серому Судье» развернуться. Он еще не знал, в каком направлении двинется, но сейчас ему требовалось не направление, а время. Время, чтобы хорошенько подумать, заставив отсыревшее содержимое черепа вновь обрести способность думать. И он надеялся, что у него есть в запасе хоть небольшое его количество.
В рассеянности он едва не раздавил человека, оказавшегося у него на пути. И хоть человек этот был крайне мал по сравнению с рыцарем, он не отступил в сторону. Напротив, остался на месте, внимательно взирая на «Судью» так, точно они были одного роста, и поправляя на голове потрепанный черный берет.
– Эй, приятель! Вам не кажется, что пришло время нам с вами кое-что обсудить?
Часть шестая
Несмотря на то что Шварцрабэ провел в Грауштейне столько же, сколько и сам Гримберт, он, кажется, использовал отпущенный ему срок куда с большей пользой, чем прочие паломники. По крайней мере, ориентировался в расположении монастырских строений так легко, будто пробыл в обществе чудодейственной пятки по меньшей мере пару лет.
– Здесь беседовать не годится, – заметил он, покосившись на оцепление из монахов-рыцарей. – Терпеть не могу лишних ушей, а тут они, кажется, растут даже из мостовой. В дормиториях нам тоже не расположиться, там отчаянная сутолока и отчаянно смердит жареной рыбой. Что, если… Двигайтесь за мной, господа, за фабричным кварталом, если мне не изменяет память, тянутся старые монастырские склады, полагаю, там мы сможем найти покой и уединение.
– Верно подмечено, – буркнул Томаш, не утрудив себя включением радиостанции. – Кажется, у всех нас накопились вопросы к нашему серому собрату. И лучше бы нам разъяснить их поскорее.
Гримберт ощутил неприятный привкус на языке – кисло-медный, тяжелый, неестественный. В словах старого раубриттера не ощущалось угрозы, орудия его доспеха были дезактивированы и не смотрели на «Судью», но интонации показались Гримберту недобрыми. Как и настороженная поза «Варахиила», замершего неподалеку. Как и взгляд Шварцрабэ, напоминающий насмешливый взгляд примостившегося на заборе ворона.
Чертовы раубриттеры. Грязная шваль, напялившая на не мытые отроду тела и сто раз латанные гамбезоны ржавые рыцарские доспехи и оттого воображающая себя рыцарским сословием. Ни на грош чести, ни на щепотку сообразительности, но по части нюха могут дать фору монастырским крысам. Уже что-то заподозрили. Уловили в воздухе, напряглись, осклабились.
Можно отказаться. Сослаться на занятость, на скверное самочувствие, вызванное затяжной нейрокоммутацией, еще на что-то. А то и просто послать их к черту, этих шелудивых псов, воображающих себя ровней ему. Настаивать они не осмелятся. Не под прицелами монастырских орудий.
– Я к вашим услугам, господа, – произнес Гримберт, использовав холодные, как мраморные дворцовые плиты, интонации маркграфа Туринского. – Показывайте путь, сир Хуго.
Район складов не был знаком Гримберту, свободные часы он обыкновенно проводил, околачиваясь вокруг собора или неся свое бессмысленное дежурство на Южной башне, предпочитая не соваться в гущу монастырской жизни, этот водоворот из прокаженных, просыпающийся с рассветом и угасающий далеко за полночь. Шварцрабэ же ориентировался здесь так, будто провел в Грауштейне половину своей не очень длинной жизни. Легко нырял в неприметные улицы, которые для него должны были казаться едва ли не проспектами среди монастырских строений, но для «Серого Судьи» и ковыляющих следом «Жнеца» с «Варахиилом» могли бы показаться узкими ущельями.
Они миновали фабричный район, поспешно оцепляемый рыцарями приора Герарда, пузатые емкости для нефти, проржавевшие настолько, что выглядели скопищем разъеденных временем раковин причудливых моллюсков, после чего свернули наконец к складам.
Шварцрабэ не ошибся, место оказалось самым что ни на есть подходящим. Пробужденный к жизни после многих лет запустения Грауштейн не успел восстановить метаболизм во всем своем огромном теле, отчего некоторые его районы, особенно те, что располагались на окраинах, выглядели почти безлюдными. Здесь не толпились паломники, с криками бросающиеся навстречу любому прокаженному в рясе и взыскивающие благословения. Здесь не кряхтели портовые краны, поднимая на берег грузы, не звенели давно осточертевшие Гримберту колокола и не доносились безумные проповеди приора Герарда. Превосходное место для четырех рыцарей, желающих побеседовать без свидетелей. Или…
Или, к примеру, расстрелять своего собрата, если тот поведет себя ненадлежащим образом, мрачно подумал Гримберт, фиксируя положение в пространстве прочих раубриттеров, идущих следом за ним подобием конвоя. Даже если рыцари-монахи достаточно прытки, чтоб отреагировать на выстрелы, едва ли они поспеют достаточно быстро, чтобы спасти «Судью», если за него возьмутся всерьез…
– Здесь, – наконец решил Шварцрабэ, остановившись между высокими, в три этажа, пакгаузами. – Тут тихо и нам никто не помешает.
Удачный выбор, мысленно одобрил Гримберт. Здешняя земля не была истоптана рыцарскими ногами, более того, обильно поросла бурьяном и травой – верный признак того, что это место не пользовалось популярностью среди обитателей Грауштейна.
Выбив пыль из своих кюлотов, Шварцрабэ с самым непринужденным видом подмигнул «Серому Судье» как доброму приятелю.
– Сир Гризео, я провел в вашем обществе не так много времени, но нахожу, что вы мне симпатичны. Я знаю, вы не славитесь многословием, и чту вашу молчаливость образцовой рыцарской добродетелью, однако в данный момент вынужден просить вас отринуть ее, не запирая более свой язык.
По своему обыкновению Шварцрабэ говорил в полунасмешливой манере, которая казалась то напыщенно шутовской, то убийственно серьезной – в зависимости от того, куда в этот момент были устремлены его темные, озорно блестящие птичьи глаза.
– Почему вы думаете, будто мне есть, что сказать? – мрачно поинтересовался Гримберт.
Шварцрабэ вновь внимательно взглянул на него. И хоть глаза у него остались прежними смешливыми глазами сира фон Химмельрейха, за этой смешливостью вдруг обнаружилось нечто прохладное – как за разогретой солнцем крышкой колодца скрывается ледяная вода.
– Иногда я позволяю другим людям считать себя дураком. Обычно это происходит, когда я хочу сбыть им пару никуда не годных карт или поднять ставки. Но в этот раз речь идет не о паре медяшек, а о чем-то большем.
– Что вы имеете в виду? – вяло спросил Гримберт.
«Ржавый Жнец» и «Варахиил», следующие за «Судьей» не то как почетная свита, не то как конвой, остановились на некотором удалении от него. Однако, как заметил Гримберт, ни Рубака Томаш, ни Стерх из Брока не спешили покинуть свои бронекапсулы. Остались под защитой доспеха, настороженно внимая разговору и издавая негромкий скрежет изношенными торсионами.
Тоже понимают. Сознательно расположились так, чтобы держать его на мушке.
Скверно, подумал Гримберт. Весьма скверно разворачиваются события. Как будто мало захлопнувшегося, точно капкан, Грауштейна, мало смерти Франца Бюхера, мало недоброго внимания приора, так еще и раубриттерская свора, кажется, вздумала выдвинуть мне претензии.
Шварцрабэ удобно устроился на старой бочке, лежащей у складской стены, взобравшись в нее удивительно ловко для человека своего возраста и привычек.
– Только не валяйте дурака, сир Гризео. Мы все слышали ваш разговор с приором. Вы говорили с убежденностью человека, который знает, о чем говорит. И эта убежденность нам очень не понравилась. Разве не так?
Кабина «Ржавого Жнеца» со скрежетом разомкнулась, выпуская наружу Красавчика Томаша. Хромающий, скалящийся, клокочущий от злости, он пребывал в недобром расположении духа и не стремился этого скрыть.
– Так и есть! – хрипло выдохнул он. – Я это еще три дня назад заметил, значит, да только виду не подавал. Наш сир Гризео, сдается мне, не только записной молчун, но еще и умник, каких мало! Помните Франца, того несчастного парнишку?.. Когда бедняга Франц только поднялся, сир Гризео сразу крикнул, чтоб все отошли от него, хотя никто толком еще не успел ничего сообразить. Верно, он уже тогда что-то смекал, верно?
Гримберт заставил «Серого Судью» повести головой, обозревая окрестности. Пытаясь убедить себя в том, что делает это для того, чтоб убедиться в отсутствии посторонних ушей, а не ища путь к отступлению.