– Ближе к сути! – одернул его Томаш, чей белесый выгоревший глаз нетерпеливо сверкал. – К какому из них относится ваш приятель Керржес?
– К опасным. К смертельно опасным.
– А вы неплохо разбираетесь в лангобардских порядках, – произнес Ягеллон.
И хоть он произнес это невыразительно, не вкладывая в слова особенного смысла, Гримберт ощутил неприятный ртутный холодок в гортани.
– Мне приходилось бывать на восточных рубежах империи. Как, кстати, и приору Герарду. Вы ведь знаете, что он был одним из штурмовавших Арборию? Ту битву еще назвали Похлебкой по-арборийски.
Ягеллон и Томаш переглянулись, но никто из них не произнес ни слова. Молчал и Шварцрабэ, сосредоточенно разглядывавший носки своих сапог. Гримберт вдруг ощутил безмерную усталость – будто говорил не несколько минут, а добрый час. В горле запершило, как от глотка соленого раствора глюкозы из загубника.
– «Керржес» – не демон. Это технология.
– Значит, «Керржес»… – Шварцрабэ поморщился, точно пробуя это колючее имя на вкус. – Что он такое?
– Самый кровожадный убийца из всех существующих. Нейроагент, внедряющийся в человеческую нервную систему, рвущий в клочья нейронные связи в мозгу и превращающий человека в осатаневшее от жажды крови чудовище.
– Так это что-то вроде боевого стимулятора?
– «Керржес» – это не боевой стимулятор, – возразил Гримберт. – «Керржес» – это чистая демоническая ярость, превращающая человека в истекающую кровью машину для причинения боли. От сложнейшей системы синапсов остается лишь примитивная в своем варварском устройстве схема. Сознание, память, личность – все это превращается в кровавые обрезки. То, что остается от человека, уже не способно рассуждать. И не пытается. В ответ на определенные раздражители «Керржес» заставляет уцелевшие нейроны мозга вырабатывать нечеловеческие дозы эндорфинов, от которых мозг в самом скором времени буквально закипает.
– Наслаждение, – Шварцрабэ обвел всех взглядом, исполненным отвращения. – Это то, что испытывал Франц, кромсая людей. Наслаждение.
– Вот почему он смеялся, даже когда его собственное тело рвалось на части. В обмен на боль, которую он испытывал, «Керржес» даровал ему величайшее наслаждение. Я уже видел подобное в Лангобардии. Видел, как пехотинцы, заливаясь хохотом, бежали вперед, не обращая внимания на наполовину снесенную мечом голову. Как обрушивались на противника, не замечая, что идут по собственным выпущенным внутренностям.
Ягеллон вздрогнул:
– Дьявольское, воистину дьявольское изобретение. Только нечестивые еретики в силах создать нечто подобное!
Шварцрабэ издал короткий смешок, показавшийся Гримберту злым:
– Скорее, лишь приспособили к собственным нуждам то, чем окормляет их всеблагая Церковь. Не помните ли, как лет десять назад некто Бодолевос был осужден церковным судом в Нанте за распространяемую им ересь мессалианства? Милосердно не желая проливать его кровь, святоши отпустили его на все четыре стороны, одарив перед этим штукой под названием «Розенрот». Проще говоря, в его мозгу произвели небольшую операцию, перепаяв пару синапсов. С того дня его нервная система стала работать задом наперед. Оставаясь в покое, он испытывал нечеловеческие мучения, будто его рвут на части, и лишь причиняя себе боль, приходил в нормальное состояние. Говорят, он прожил еще года три или четыре, а когда его тело нашли, то не сразу смогли опознать, до того он себя изувечил. Когда он уже не мог держать нож, чтоб наносить себе все новые и новые раны, то до кости обгрыз мясо со всех мест, до которых только мог дотянуться зубами. Так что не грешите на лангобардов, сир Ягеллон, может, они и не ангелы, но и не такие изуверы, как вам хочется видеть.
Ягеллон собирался было возразить, но Шварцрабэ заставил его замолчать одним только щелчком пальцев.
– Что бы вы ни хотели сказать, сейчас это не имеет значения! – резко произнес он. – Меня интересует другое. Как работает «Керржес»?
Он часто казался смеющимся, даже когда сохранял на лице самую серьезную гримасу, но в этот раз, бросив на него взгляд, Гримберт едва не поежился, даже находясь под защитой доспехов. Взгляд Шварцрабэ сделался тяжелым и холодным, таким, каким прежде никогда не был. Точно под ворохом разноцветного пестрого бархата мелькнула вороненая сталь граненого стилета.
Гримберт с неудовольствием обнаружил, что орудия «Серого Судьи» дернулись. Поймав безотчетный импульс хозяина, доспех попытался развести руками, несмотря на то что с анатомической точки зрения его суставы и сочленения не были для этого сконструированы.
– Не спрашивайте меня о том, как он устроен, я ничего не смогу вам сказать. Я не нейролог и не биолог, кроме того, лангобарды умеют хранить свои секреты, а «Керржес», без сомнения, один из самых драгоценных их сокровищ. Накачивая «Керржесом» людей, своих или врагов, они превращают их в бомбы в человеческом обличье.
– Но как? – требовательно спросил Шварцрабэ, соскакивая с бочки. – Как он проникает внутрь? Как находит свою жертву?
Гримберт покачал головой – и вслед за ним «Серый Судья» покачал бронированной башней.
– Никто не знает. Некоторые говорят, «Керржес» проникает в свою жертву через воздух, которым та дышит. Какие-то крохотные наноагенты или что-то в этом роде… Другие говорят, заражение происходит через кровь. Мол, «Керржес» имеет признаки вируса и, попадая с кровотоком внутрь тела, начинает там свою работу…
Шварцрабэ зло пнул бочку ногой.
– Превосходно, – пробормотал он, не сдерживая досады. – Значит, лангобардский боевой нейровирус проник в Грауштейн, точно хорек в курятник, а мы не знаем ни как обезопасить себя от него, ни как его выявить. Прямо-таки замечательно!
В этот раз его самого перебил Томаш.
– Стойте-ка, – хрипло провозгласил он, подняв беспалую ладонь. – Будет вам убиваться. Я вот чего понять не могу. Если эта штука… Этот «Керржес»… Словом, если он в самом деле вроде как заявился сюда, как это у него вышло, хотел бы я знать? Между Грауштейном и Лангобардией – тысячи миль! Иль он порхает на ветру, точно твои перелетные птицы?
Метко, подумал Гримберт, одобрительно кивнув внутри кокпита. Может, Красавчика Томаша многие и считают безмозглым рубакой, но голова у него, пожалуй, еще варит, и варит недурно.
– Не знаю, – произнес он, позаботившись о том, чтобы «Серый Судья» понизил громкость его голоса на несколько децибел. – Но знаю кое-что другое. Три года назад орден Святого Лазаря участвовал в штурме Арбории, это приграничный лангобардский город. Похлебка по-арборийски. Слышали?
Томаш поморщился:
– Мельком. Какая-то приграничная господская грызня на востоке.
– Братья-лазариты принимали участие в штурме. И, надо думать, положили немало тамошних людей. Возможно, лангобарды решили, что пришло время раздать долги.
Воцарилось молчание – тягучая тишина, похожая на ту густую жижу, что образовывается в бочке из-под вина, если туда попала зараза. Гримберту даже показалось на миг, что он ощущает едкий запах гниющего винограда.
Первым заговорил Шварцрабэ.
– Что ж… – пробормотал он, обводя всех взглядом. – Новости сира Гризео не сняли гнета с моей души, однако немного прояснили ситуацию. А я из тех, кто согласен биться даже с превосходящими силами врага, лишь бы радар работал без помех. Значит, диверсия лангобардов? Не стану отрицать, обстряпано умело, даже по-иезуитски расчетливо. Праздник снисхождения Духа Господнего на Грауштейн неизбежно вызвал бы приток паломников и страждущих. Для тайного агента спрятать свою личину под рваниной нищего не представляет большой сложности, да и пронести склянку с «Керржесом» тоже…
– Не обязательно склянку, – перебил его Гримберт. – Я уже сказал, мы ни черта толком не знаем об этом ядовитом зелье, не знаем и того, как оно внедряется в мозг, прежде чем начать свою работу. «Керржес» может быть порошком или инъекционным раствором, микроскопическим возбудителем или газом… Может, это вовсе нечто вроде направленного излучателя!
Шварцрабэ отмахнулся от этих слов, как от докучливой мухи.
– Сейчас это неважно, старина. А важно то, что стараниями нашего лангобардского приятеля и приора Герарда мы все оказались в очень скверном положении. Мы заперты вместе с «Керржесом». И не имеем ни малейшего представления, когда он выйдет на охоту в следующий раз. И станет ли кто-то из нас, раубриттеров, его добычей.
Гримберт знал, о чем задумался сир Хуго. Он ощущал болезненный звон этой мысли на единой общей радиоволне, несмотря на то что радиостанция «Судьи» была выключена. Сейчас все они думали об одном и том же.
– Мы не знаем, где дремлет «Керржес» и чья воля им управляет, – медленно и отчетливо произнес Гримберт. – Но, по крайней мере, знаем, как уберечь собственные жизни. Как бы опасен он ни был и каким бы способом ни передавался, есть лишь одно место в мире, куда ему нипочем не добраться.
Ягеллон задумчиво кивнул:
– Внутри наших доспехов. Я тоже подумал об этом. Трехдюймовая броня, системы очистки воздуха, полная герметичность, радиационные экраны, внутренние резервуары с водой… Какова бы ни была опасность, мы можем переждать ее внутри. Только там мы будем в безопасности.
Шварцрабэ досадливо дернул за свой берет, да так, что чуть не стащил его наземь:
– Только не говорите мне, будто каждый из вас намеревается сделаться подобием Грауштейна в миниатюре! Самовольно заточить себя в куске стали, точно в келье, по примеру нашего сира Гризео!
– Святоша прав, – буркнул неохотно Томаш, почесывая обрубками пальцев свой бок. – Мой «Жнец» – старая рухлядь, да и ваши доспехи не лучше. Уж простите великодушно, но врать не стану, все наши доспехи по сравнению с монастырскими – ржавые консервные банки. Но уж внутри-то вашему дьявольскому отродью нас не достать.
Шварцрабэ досадливо дернул щекой:
– «Беспечный Бес» не единожды спасал мою шкуру, это правда. Но заживо мумифицировать себя внутри него? Запереться в бронекапсуле и прожить там остаток дней, как святой Алькмунд прожил всю жизнь в бочке из-под горючки? Черт, мне претит сама мысль о том, чтобы оградить свою свободу свыше тех пределов, которыми она уже ограничена по воле приора!