Гримберт улыбнулся, наблюдая за тем, как Томаш, покачиваясь на своих ногах, пытается разглядеть на серой броне «Судьи» какие бы то ни было отметины или сигилы. Напрасный труд. Иногда они с Берхардом наносили на стальную шкуру судьи яркие сеньорские цвета, облачая доспех в броскую, издалека заметную ливрею. Не потому, что кому-то из сеньоров вздумалось нанять их на службу, приняв клятву верности, – даже те из них, которые не были наделены от природы ни внушительным кошелем, ни внушительным умом, обычно были достаточно благоразумны, чтобы не иметь дела с раубриттерами. Нет, если они и устраивали этот маскарад, то только лишь из соображений маскировки, пытаясь избежать чужого внимания или заполучить выгодную работу под чужой личиной.
Едва только эта необходимость отпадала, они смывали краску, возвращая «Судье» его родное обличье. Серое, как волчья шкура, или обожженная броня, или выеденное радиацией небо над пустошами. Кажется, это был единственный цвет, который шел ему. Может, потому, что был нейтральным, как и сам «Судья», пустым, ничего не утверждающим и ничего не возвеличивающим. К такому не липнут взгляды.
– Мой доспех родом из Швайнфурта. Достался от прадеда.
Эти слова дались ему легко. Повторенная тысячу раз ложь – уже почти правда.
Томаш нахмурился, вытирая рот рукавом.
– Швайнфурт? Мне приходилось бывать и там, но я не припомню, чтобы видел в тех краях что-то подобное.
Гримберт едва не прикусил язык от досады. Еще одна оплошность. Имея дело с обычными рыцарями, позволительно сочинять себе и своему доспеху любую биографию – редко кто из них способен заподозрить подвох. Раубриттеры – совсем другое дело. Вынужденные много путешествовать в связи со своим беспокойным ремеслом, кормящиеся слухами в тех случаях, когда мошна не позволяет им кормиться хлебом и мясом, раубриттеры подчас осведомлены лучше, чем иные сеньоры, причем зачастую в самых неожиданных вещах. Имея дело с прожженным рубакой вроде Томаша, ему стоило бы запастись более надежной легендой, тем более что та, которую он привык держать в употреблении, предназначалась для жителей восточных окраин, для которых Швайнфурт был таким же далеким и загадочным, как Иерусалим.
– Темная история, – уклончиво произнес Гримберт. – Мой прадед был чудаковат, не удивлюсь, если он изготовил доспех в Швайнфурте по личным чертежам. А у него было весьма чудное представление о доспехах, как вы можете видеть!
Томаш неохотно кивнул, отводя взгляд.
– И все же, выглядит он знакомо. Как будто мне уже приходилось видеть где-то эту образину. Эту – или очень похожую на нее…
– Уверен, на жизненном пути вам приходилось встречать многих рыцарей, – поспешил сказать Гримберт, воспользовавшись возможностью увести разговор в сторону. – Неудивительно, если некоторые из них кажутся вам похожими на других.
Томаш сплюнул. Изрыгнув из себя остатки от монастырских щедрот, он немного оправился, но трезвым отнюдь не выглядел.
– Мух над дерьмом вьется меньше, чем рыцарей над франкской империей! И знал я их до черта, это верно. Некоторых, особенно тех, с которыми грязь за морем хлебали, до сих пор помню отменно. Вижу отчетливо, как тебя, образину, сейчас. Никогда не спутаю. Другие… А черт, иногда все эти гербы да перья друг с дружкой сливаются, уже и не различить, где кто… Ты был в Регенсбурге, Серая Кляча?
Может, и был, вяло подумал Гримберт, даже не пытаясь напрячь измученную нейрокоммутацией память. За последние три года мы с «Судьей» пересчитали так много городов, что, если бы я приказал Берхарду накорябать название каждого на броне, он уже был бы украшен этими сигилами с ног до головы.
Страсбург, Майнц, Радольфцеель, Эссен, Марсель, Вормс, Вьен, Тулуза, Данциг, Ульм, Констанц… В северной части франкской империи до черта городов. Так много, что кажется, выйдя из одного, можно сразу врезаться в другой, растущий у него под боком. Совсем не так, как в восточных марках, где города окружены многими десятками километров выжженной радиоактивной земли – добрая память о веках противостояний с арианской ересью.
В некоторых из них для нас находилась крыша и работа – это были хорошие города и добрые воспоминания. Из других нас выгоняли прочь, угрожая крепостными орудиями, или окатывали со стен смолой – здесь, на севере, не любят раубриттерский сброд и стараются не иметь с ним дела. Слишком хорошо знают, какой шлейф тянется обычно за нашим братом.
В Эрфурте нас с Берхардом едва было не арестовали – тамошний епископ развернул кампанию против рыцарей-разбойников, как он их именовал, и успел изжарить парочку самых непоседливых в их собственных доспехах. Спасла безлунная ночь и отсутствие у епископских загонщиков инфракрасных прожекторов.
В Нойсе мы наткнулись на целую компанию праздношатающихся гуляк из свиты фон Остерна, утолявших жажду вином с кустарным сальвинорином и развлекавших себя преимущественно спорами и дуэлями со всеми встречными. «Судья» сразу вызвал у них недобрый интерес. Спасла находчивость Берхарда – и еще некоторое количество отравленного белладонной вина. Они сумели сбежать, но Нойс с тех пор пришлось исключить из их маршрутов – Гримберту не улыбалось проверить злопамятность фон Остерна, о которой ходили легенды, на собственной шкуре.
В Бохуме они стали жертвой фальшивомонетчика, сбывшего им поддельный, из сплава золота и меди, гульден. Эта сделка обошлась им по меньшей мере в две сотни денье – все, что удалось выручить за последние четыре месяца утомительной работы.
В Касселе им не посчастливилось вступить в спор с тамошней торговой гильдией, намеревавшейся обобрать их до нитки, причем спор кончился судебным разбирательством и едва не привел к самым плачевным последствиям – Пауку пришлось использовать все свое паучье искусство, чтобы стравить судей и торгашей между собой и не угодить в каменный мешок.
В Хамме «Судья» не успел миновать городские ворота, как его встретил тамошний чемпион, поставивший себе целью испытывать каждого пришлого на прочность, и тут же вызывавший его на бой. Бежать не вышло, а на удачу в схватке Гримберт не уповал – противник был тяжелее «Судьи» по меньшей мере на десять тонн и вооружен куда как солиднее. В тот раз спасла слепая удача – снаряд, срикошетировавший от брони, повредил самонадеянному противнику внутренние топливные баки вспомогательного двигателя, вызвав в них серьезную течь прямиком в бронекапсулу. Было бы это обычное топливо, несчастного, скорее всего, вытащили бы оруженосцы, отплевывающегося и смердящего бензином. Но этот дурак, как и многие в Хамме, предпочитал гидразин – необыкновенно токсичную дрянь, использующуюся в ракетных двигателях. К тому моменту, как его успели извлечь, незадачливый дуэлянт выглядел так, будто черти по меньшей мере час варили его в кипящей смоле. Из Хамма им пришлось бежать – после такого выступления местные горожане скорее угостили бы их с Берхардом камнями, чем медью или серебром.
Дюссельдорф, Крефельд, Вюрцбург, Кассель…
Были ли они в Регенсбурге? А если были, успели ли там наследить?..
– Кажется, не был, – произнес Гримберт нарочито небрежным тоном. – Впрочем, не помню. А что с Регенсбургом?
Возможно, Красавчик Томаш достаточно пьян, чтобы потерять контроль над собственным языком и выложить что-то небезынтересное. Что-то, связанное с собственным прошлым, Грауштейном, некрозной пяткой и приором Герардом. Если так, лучше держать уши наготове, даже капля ценной информации для него может быть более драгоценной, чем грамм чистого иридия…
Томаш хрипло хохотнул. Не полагаясь на свои ноги, искривленные, не единожды переломанные и едва удерживающие его вес, он прислонился к стене, активно размахивая перед лицом обожженными руками.
– Был у меня один приятель в Регенсбурге, звался фон Шпонхейм. Мелкий рыцаришка вроде нас с вами, только еще и нечист на руку, как сарацин. На гербе у него были два пса с крестом и короной. Дурацкий такой герб, невесть что означавший, но запал мне в память. Как-то раз мы с фон Шпонхеймом имели сообща одно дело в тамошних краях… Не буду говорить, что за дело. Ты-то едва ли выдашь меня святошам, но лучше не рисковать… Так вот, имели дело, а как дошло дело до дележа, этот фон Шпонхейм облапошил меня и сбежал со всеми деньгами. Одиннадцать лет назад было. Но очень уж он мне запал в душу… И представь себе, год назад заворачиваю в Регенсбург и первое, что вижу у дверей корчмы – рыцарский доспех. Доспех незнакомый, с иголочки, а вот герб тот самый – две чертовых собаки, крест и корона. Повезло-то как, а! Ну а у меня всегда снаряд в патронник дослан – на случай удачных встреч. Прямой наводкой – по башне! Вторым – по ходовой! Броня у него прочная, закаленная, ну так и нас не из глины вылепили. Зашел с правого борта – и пару бронебойных в бок, да пониже основного бронепояса… Ух он и закоптил! Небу стало жарко! Трещит, горит, дергается! – Красавчик Томаш оскалился, и Гримберту на миг показалось, что в его единственном глазе, мутном и похожем на застарелый гнойник, на миг отразилось пламя невидимого пожара. – А потом смотрю… Герб-то тот, да какой-то не вполне тот… Присмотрелся – ах, черти бы тебя за душу драли – там не две собаки, а две лошади! А доспех, значит, уже догорает, и хозяин внутри коптится, даже выбраться не успел… Вообрази, а! Не фон Шпонхейм это был совсем, а другой какой-то дурак, просто под руку мне сунулся, раззява, и не к месту попал… Так что тут ты прав, Серая Кляча, может и спутал тебя с кем. Рыцарей в наше время больше, чем навоза на пашне… Это еще что! Вот в Меммингене, помню, там и вовсе потешный случай вышел…
Гримберт поначалу пытался вслушиваться, но быстро потерял нить повествования. Не потому, что рассказ Томаша оказался сумбурен сверх всякой меры и был сдобрен плевками и ругательствами куда обильнее, чем обычными междометиями. А потому, что ощутил в подкорке что-то сродни тревожному зуммеру. Таким сигналом чуткий «Золотой Тур», готовый ограждать своего хозяина от всех опасностей, предупреждал о том, что в окружающем мире происходит нечто не несущее прямой угрозы, но потенциально опасное.