Гидравлика «Вопящего Ангела» разочарованно зашипела. Мощные ноги заскрежетали, переминаясь на месте и вминая в землю служившую многим поколениям монахов брусчатку.
– Сейчас! Приказываю вам как приор Грауштейна! Если вам известно имя убийцы, назовите его или понесете кару как его соучастник!
Гримберт заставил себя сосредоточиться. В распоряжении «Серого Судьи» не было сложных гормональных коктейлей, способных заставить метаболизм его хозяина работать точно отлаженный механизм. Эту работу ему пришлось делать самому, размеренно вдыхая воздух через равные промежутки.
Спокойно, Паук. Сейчас ты должен быть холоден как железо. Стоит тебе коснутся пальцем не той фигуры, как…
– Вы не выстрелите, – произнес он, сосредоточив фокус механических глаз на лицевой броне «Вопящего Ангела». – Не так ли, святой отец? Потому что если выстрелите, то окажетесь в весьма незавидном положении. Вам придется доказать трем моим товарищам, а после – и дознавателям ордена! – что вы убили меня в порыве гнева, а не потому, что боялись услышать из моих уст собственное имя.
Ярость приора Герарда клокотала за броней так отчетливо, что заглушала многие звуки, производимые его доспехом. Если он поддастся этой ярости… Гримберт сделал несколько неглубоких быстрых вдохов. Монахи-лазариты в бою отличались отменной выдержкой. Они воспитывали в себе эту выдержку годами, наблюдая за тем, как проказа неумолимо пожирает их тела. Но сейчас… Сейчас приор Герард, запертый в клокочущей махине «Вопящего Ангела», выглядел разъяренным настолько, словно готов был забыть не только заветы своего ордена, но и все прочие заповеди.
Со скрежетом, напоминающим треск ломающихся куриных костей, мортиры и бомбарды «Вопящего Ангела» несколько раз повернулись из стороны в сторону. Должно быть, разъяренные мысли святого отца терзали нейроузлы управления огнем, то изготавливая орудия к бою, то вновь дезактивируя. Гримберт мысленно усмехнулся. Должно быть, в душе приора Герарда сейчас грохотал бой – ангелы и демоны сошлись в противостоянии, озаряя мироздание вспышками ядерного пламени и гулом невообразимых орудий. Если демоны возьмут верх…
– Когда? – хрипло спросил приор Герард. – Когда вы сможете назвать имя?
Удивительно, на вздох облегчения не хватило сил. Легкие, долгое время пребывавшие без работы, оказались утомлены настолько, что теперь мгновенно обвисли, точно паруса в безветренную погоду.
– Сегодня. Я назову вам имя сегодня до полуночи.
Запоздалый рассвет, нехотя разгоравшийся на востоке, ничуть не улучшил облика Грауштейна. Лучи солнца, прорвавшиеся сквозь обложенный свинцовыми облаками небосвод, не могли согреть кусок серого камня, торчащий из воды столько веков. Лишь безжалостно высветили новые шрамы на его тысячелетней шкуре.
Здесь уже никогда не раздастся бой колоколов, подумал Гримберт, безучастно разглядывая замершие вокруг собора рыцарские остовы, некоторые из которых все еще исходили густым дымом. Мертвое воинство Христа, погубившее само себе в приступе безумия.
Святой престол будет прав, если не станет восстанавливать Грауштейн. Можно залатать стены, можно восстановить дома, можно устранить все повреждения, которые он получил, но добрую память так просто не восстановить. Вести о страшном чуде Грауштейна, вырвавшись на свободу, причинят братьям-лазаритам больше проблем, чем нашествие кельтов из-за моря. Для них самих, пожалуй, будет лучше обрушить чертов остров на дно Сарматского океана. Утопить его, разорвать в клочья, уничтожить, упокоить на дне.
Возможно, они так и сделают. Даже не дожидаясь, пока последние его обитатели покинут его. Предположим, небесный огонь – сущая выдумка, но в распоряжении ордена наверняка что-то сохранилось от старых добрых времен. Небольшая ядерная бомбардировка и…
Спеша убраться подальше от собора и четырех замерших вокруг него рыцарей, пристально глядящих ему в спину, Гримберт кружил по монастырю, не имея цели. Размеренные шаги «Судьи» когда-то помогали ему думать, задавали ритм, к которому он с течением времени привык, как к естественным звукам, порожденным его собственным организмом. Но сейчас от этого не было толку. Напротив, ему казалось, что каждый удар – это гвоздь, который вбивают в его доспех. Очередной гвоздь, которому не хватило какого-нибудь дюйма, чтобы достать до спрятанного внутри мяса. Пока не хватило…
Он впервые мог передвигаться по Грауштейну без опаски, не глядя под ноги и не боясь раздавить какого-нибудь суетливого обсерванта, спешащего перейти через дорогу. Прежде полный гомонящего люда, Грауштейн был непривычно спокоен и тих. Его гранитные постройки, не обрамленные пестрой толпой из паломников и проходимцев, выглядели сухими, скорбными. Точно ряды гранитных памятников, которые кто-то невесть по какой прихоти возвел здесь, в краю, где почти нет людей.
Грауштейн и верно безлюден, напомнил он себе. Все его жители и гости лежат растерзанными в соборе. И в этом, пожалуй, есть некоторая ирония. Они так отчаянно жаждали чуда, призывали его снизойти. Требовали себе кусочек чуда, как голодный требует кусок свежеиспеченного хлеба. Не задумываясь ни о том, что есть чудо само по себе, ни о том, как они будут распоряжаться своей частью.
Небеса явили им чудо. Мертвая пятка в стеклянном гробу оказала милость. Две тысячи душ, воющих от ужаса, покрытых коростой и грязью, единым махом вознеслись на небеса. Всего за одну ночь. Кто еще из чудодейственных мощей способен на такое?..
Берхард ждал его возле их дормитория, непринужденно устроившись прямо на голом камне с куском сушеного мяса в руке, от которого спокойно откусывал, методично работая челюстями. Появление не заставило его ни встрепенуться, ни спрятаться – уж он-то отлично знал поступь «Судьи» и безошибочно узнавал ее среди прочих.
– Присаживайся, – буркнул Берхард, взирая на «Судью» из-под ладони, рассветное солнце било ему в лицо. – Угощайся, чем бог послал. Я раздобыл немного мяса, хлеба и бочонок вина. Если ты, конечно, еще не забыл, каково есть твердую пищу.
Берхард. Воплощенное здравомыслие в обрамлении жесткого, иссеченного шрамами мяса. Такой не пустится в погоню за чудом, как он сам, безрассудно отправившись сюда, на север, тщетно терзая себя надеждой на то, что сможет раздобыть ключ от запертого шкафа приора Герарда, в котором тот хранит свои тайны. Такой не рефлексирует, не томится духом, не впадает в уныние. Истый раубриттер. Вот кому следовало быть хозяином «Серого Судьи».
– Раздобыл? – усмехнулся Гримберт. – Или попросту украл?
Берхард пожал плечами, не отрываясь от своего занятия.
– Не думаю, что монастырь Грауштейн выставит нам за это счет. А набить брюхо никогда не лишнее. Тем более что мы и сами в некотором роде в убытке. Наши мулы. Я заглянул на конюшню, когда стихла пальба. Паршивое зрелище.
– Что-то уцелело?
– Только лишь восемь подков. Шальной снаряд учинил там пожар. Плакали наши мулы, мессир, вместе со всем монастырским скотом. Если нам суждено покинуть чертов остров, мы будем еще беднее, чем когда заявились сюда.
– Не забудь про снаряды. Я расстрелял почти всю боеукладку. Одни только снаряды обойдутся нам в пять-шесть денье.
Берхард вздохнул, ковыряя пальцем в зубах.
– Что-то да придумаем. Здесь, на севере, не разгуляться, да и зима идет во весь опор, но нам не впервой. Если выберемся отсюда живыми, за неделю успеем дойти до Грайфсвальда. Там нынче собирают ополчение против Тильмановских баронов. Говорят, намечается знатная сеча. Если подсуетимся, успеем оторвать свой кусок. А там… Перезимуем где-нибудь под Пренцлау. Сала не нарастим, но, даст бог, и с голоду не помрем. В тех краях раубриттеров не привечают, но и стрелять без предупреждения не стреляют, уже добро…
Гримберт усмехнулся, не пытаясь вслушиваться.
Забавно, подумал он, Берхард такой же низринутый калека, как и я. Однако взирает на жизнь трезво, точно дальномеры доспеха, не опьяняя себя несбыточными надеждами и глупыми мечтами. Только такие и выживают в этом мире. Если я хочу выжить, мне стоит стать таким, как он. Холодным, сухим, здравомыслящим. Не ядовитым, как паук – бесстрастным, как камень. Досадно, что ему придется умереть из-за меня.
– Берхард.
– Чего тебе? – Берхард на секунду перестал жевать, воззрившись на «Серого Судью». Спокойно, как в прежние времена, взирал на нависающие над ним закованные в столетний лед утесы. Не выказывая ни страха, ни обеспокоенности.
– Скоро на этом острове вновь заговорят пушки. А когда они закончат, сюда явятся святоши. До черта святош, которые перекопают его вдоль и поперек. Я сказал приору, что назову имя убийцы до полуночи.
– Ты знаешь имя?
– Нет. Это был блеф. Отчаянная попытка выиграть время. Они все напряжены, все изнывают от злости и страха. Достаточно зажечь спичку, чтобы вызвать беспорядочную пальбу… Мне надо было выиграть хотя бы несколько часов.
Берхард скривился:
– Никчемный трюк. Много ли мы выиграем, удлинив свою жизнь на несколько часов?
– Речь идет лишь о моей жизни, Берхард. К чему платить две монеты там, где можно обойтись одной?
– К чему это ты?
«Серый Слуга» со скрипом поднял одно из своих орудий, чтобы указать им в сторону ворот.
– Мне этот остров не покинуть – глубинные мины. Но ты… У тебя есть шанс.
– Я не умею плавать.
– Так сделаешь плот. Обслуга орудий мертва, как мертвы все прочие гости Грауштейна. Все крепостные пушки смотрят стволами в небо. Никто не сможет помешать тебе покинуть остров.
Берхард медленно отложил кусок хлеба, от которого так и не успел откусить.
– Ты хочешь, чтобы я…
Гримберт нетерпеливо кивнул:
– Я освобождаю вас от вашей клятвы оруженосца, барон. Проваливайте на все четыре стороны. И поживее.
Берхард кашлянул в ладонь.
– Я думал, что повидал на своем веку все, что только можно, но паучье благородство для меня внове. Должно быть, твои мозги окончательно спеклись в черепе.
– Уходи, пока я не передумал. Можешь взять наш кошель, там еще осталась пару монет. Выпьешь за Паука, когда окажешься в безопасном месте. Но на твоем месте я бы не стал произносить этого имени вслух, пусть даже и в трактире. Оно в силах причинить неприятности тем, кто его произносит.