— Зачем тебе от меня так много благословений?
— Вот уедешь в Петербург и, может быть, долго не приедешь, — ответила Евфросинья.
В Петербург ехать не хотелось. Тем более надолго. «В Петербург не хочет, если не ошибаюсь, не оскорбленное самолюбие, но немощь и уверенность. Большая, нежели когда-либо, что для Путешествия в Петербурге пользою надобны достоинства и добродетели, которых у меня недостает и для здешней службы, а тем паче для тамошней. Мысль, что там не имеют во мне нужды, сколько убедительна для меня, столько же и успокоительна».
Выходит, не всегда предсказания юродивых сбываются — Евфросинья лишь напугала Филарета, а в Петербург его так и не призвали. Видно, обер-прокурору было на ком поупражняться в своем властолюбии — митрополит Антоний со своей широкой натурой с лихвой заменил Протасову Филарета.
Император, находясь в Москве, ни разу не обмолвился о своем желании видеть Филарета зимой в Петербурге. В присутствии Николая Московский Златоуст произнес речь к воинам, собранным из бессрочных отпусков — на Кавказе разгоралась война против успешно действовавшего имама Шамиля. Эта проповедь — одна из лучших проповедей, разъясняющих православное отношение к войне и миру:
— Равноапостольный царь Константин для чего первее всего употребил крест Христов, только что им познанный? — Для брани и победы. Итак — Бог любит добродушный мир: и Бог же благословляет праведную брань. Ибо с тех пор, как есть на земли немирные люди, мира нельзя иметь без помощи военной. Честный и благонадежный мир большею частию надобно завоевать. И для сохранения приобретенного мира надобно, чтобы самый победитель не позволял заржаветь своему оружию. Итак, Православные воины, словом Давидовым говорит вам Святая Церковь, приглашая в то же время и вас говорить с нею: благословен Господь Бог наш, научаяй руки ваши на ополчение, персты ваши на брань! Любит мир самодержец России: но по сему самому крепко стережет его стражею сильного верного, искусного воинства… Не забывайте, что добрый воин, лев против врагов, должен быть агнцем между своими. Живите кротко и любовно: а гнев и грозу берегите для врагов Отечества. Наипаче не забывайте, что добрый воин царя благочестивейшего должен быть равномерно добр воин Иисус Христов… Тот воин истинно непобедим, которому венец мученичества за Веру, Царя и Отечество, так же любезен, как и венец победы. Тот лучший слуга царев, и надежнейший защитник Отечества, кто в верном Богу сердце, в чистой совести носит верную надежду Отечества небесного.
Оставшись весьма доволен такой речью московского архиерея, царь отбыл в Северную столицу, так и не позвав его за собой.
Несмотря на болезни, Филарет не оставлял писательских трудов. Помимо проповедей писал сочинения по истории Церкви, а той осенью завершил житие преподобного Никона игумена Радонежского.
Среди забавных происшествий, упоминаемых Филаретом в письмах, нельзя не оставить без внимания случившееся в 1843 году нашествие на Рязанскую епархию множества монахов из Иерусалима, которые весьма успешно собирали с местных жителей дань на строительство при Гробе Господнем большого русского монастыря. Кому-то это показалось подозрительным, и когда нескольких «иерусалимцев» задержали и подвергли допросу, они, как и следовало ожидать, оказались жуликами. Какой-то особо предприимчивый цыганский табор нашил себе монашеских одежд и занялся таким прибыльным «бизнесом». И долго еще в Рязанской губернии с недоверием относились ко всякому смуглому и черноокому монаху.
В канун Рождества 1843 года Филарет освятил храм Богородицы Взыскательницы погибших при замке пересыльных арестантов и обратился с проповедью к заключенным:
— Чистота и святость принадлежат дому Божию преимущественно пред всяким другим местом, хотя, впрочем, не лишенным своей чистоты. Напротив того темница, и особенно темница осужденных, не есть ли такое место, куда общество человеческое повергает от себя нравственную нечистоту? Итак, сохранится ли чистота, не оскорбится ли святость дома Божия, когда мы поставляем его в соприкосновенности с темницею осужденных? Правила Святых удаляют от святых Христовых Тайн и едва допускают переступать чрез праг святаго храма, людей, обремененных тяжкими грехами, доколе не очистят их совести покаяние, слезы и время, иногда довольно продолжительное. И не удивительна сия строгость, когда и человеческий закон тех же людей, за те же грехи, которые он, обнаружив, называет преступлениями, удаляет от домов и селений непорочных граждан, даже навсегда. Как же теперь святый храм, со святыми Тайнами, сам пришел к сим людям, которым строгость священных правил не дает права приступать к святым Тайнам и едва позволяет входить во храм? Милостив буди к немощным служителям Твоея святыни, Единый Святый, Единый Господь, Иисус Христос… Не в темницу ли, не к осужденным ли, не к изгнанникам ли, не к узникам ли пришел и Сам Ты на землю, чтобы основать Твой живый храм, Твою святую Церковь! Ибо, что такое вся земля, после рая, как не пространная темница? Что человек вообще, как не осужденный преступник райскаго закона, изгнанник рая, пленник греха, узник бренной плоти, отягощающей душу? И не гнушалась чистота Твоя; не чуждалась святыня Твоя. Ты пришел; и в сей темнице, для сего преступника, изгнанника, пленника, узника, поставил Твой Голгофский крестный жертвенник; Твоим страданием и смертию совершил на нем Твою вселенскую Божественную литургию; принес Твою вечную жертву, которая одна и та же, и здесь, и ныне, совершается. И кто были ближайшие к сему Твоему жертвеннику? — Разбойник одесную; разбойник ошуюю… А вы, которых закон и правосудие сделали чуждыми для нас, но которых еще братиями называть побуждает нас любовь христианская! Поймите любовь сию, в ее опытах, которые перед вами. За чем пришли к вам, узникам, сии люди свободные, обилующие, люди почетных званий? Как вы с удовольствием исторглись бы из вашей темницы, так они с удовольствием отторглись от своих дел и занятий и поспешили к вам, в темницу. Не имеют ли они в вас какой нужды? — Без сомнения, никакой. Какая же сила привлекла их сюда? — Сила любви христианской. Видно, могущественна сия сила; видно, приятно следовать ее влечению… Для чего так торжественно явился среди вас и Церковный Собор, и так близко к вам водворил святыню храма христианского? Почему правосудие церковное не так для вас решительно и неумолимо, как гражданское, хотя Церковь требует не только непорочности во внешних отношениях, но и во внутренней святости, и потому могла бы строже судить виновных? Почему тогда, как гражданское общество изгоняет вас, Церковь как бы гонится за вами? Одно изъяснение сих неожиданностей — любовь христианская… Братия, и в сем уничиженном состоянии вашем, нам ради Христа возлюбленные! Не будьте к сей любви невнимательны и холодны. Если есть в вас некоторое расположение к благодарности, как оно есть в общей природе нашей: неужели вы попустите себе оказаться не добрыми для тех, которые так деятельно добры для вас? Неужели не захотите доставить некоторое утешение тем, которые заботятся о вашем утешении? Заботьтесь же сколько-нибудь и вы, чтобы доставить им утешение, которого они ищут, — в вашем нравственном и духовном улучшении… Кто не слыхал о юном, невинном Иосифе, отторгнутом от отца, проданном братьями в плен и в рабство, увлеченном в дальнюю страну, к иноплеменникам, оклеветанном, вверженном в темницу? — Знаете, конечно, и то, что столько бедствий не могли унизить духа юноши, ни поколебать его добродетели, но и в рабстве она была свободна, и в темнице просияла. Не видите ли, что и в темнице, и в заточении можно находиться, без упадка духа, не без надежды, и даже с достоинством и славою?
В Петербург не поехал, но и на московских холодах ловила Филарета жестокая простуда. И жаловался одному лишь своему духовнику — Антонию: «Простуда моя позволила мне праздновать праздники, а потом опять посадила меня дома, и не знаю, гожусь ли на что завтра. Лечиться не хочется, а между тем боль в зубах, в ухе и в левой стороне головы мешает и делать и спать». А спустя двадцать дней: «Со мною неохотно расстается простуда. Третьего дня вышел было на воздух, но в следующую ночь и вчерашний день опять боль в зубах и в голове оказалась жестокою». И лишь к Великому посту болезнь отступила.
Весной 1844 года по настоянию Андрея Николаевича Муравьева началось издание избранных проповедей Филарета. Сам Филарет некоторое время противился этому, говоря, что чаще всего писал слова и речи впопыхах за один присест, но затем, перечитав накопившиеся проповеди, он счел, что они не так уж плохи, и решил часть из них выпустить в свет в печатном виде. Почетный московский гражданин купец Алексей Иванович Лобков взял издание на свое попечение. «Охотники начинают и моих слов (если только не празднословия) издание, к которому Вы меня побуждали. Если сему не следовало быть, то и Вы в сем не безвинны. Пожелайте, чтобы не пустые плевелы посеялись», — писал Филарет Муравьеву 23 февраля 1844 года. Когда вышел первый том, обер-прокурор Протасов неожиданно отнесся к этому благосклонно и даже прислал письмо с предложением дальнейшее издание печатать за деньги Синода.
— Обижаешь, владыко, — сказал на это Лобков. — Я уж взялся, я уж и напечатаю.
И можно себе представить, какое удовольствие было Филарету вежливо ответить в Петербург, что он вполне может в данном случае обойтись без синодальных услуг.
Но многие завистники злословили по поводу этого издания. Об этом свидетельствует рижский епископ Филарет (Гумилевский), который в том году с горечью писал профессору Московской духовной академии А. В. Горскому: «Правда ли, что владыка решился издавать слова свои? «Москвитянин» возбудил ожидания, и меня спрашивают даже немцы. Они глубоко уважают его. А русские? Бросают в него грязью. Будет время, когда сильно будут каяться, но — без пользы для Церкви».
Тем временем продолжалось обустройство Гефсиманского скита. Привезли и собрали на новом месте деревянную подсосенскую церковь, начали ее возобновлять, как тогда говорилось вместо иностранного слова «реставрировать». Рядом с Успенской церковью стали строить большой дом для двенадцати человек братии с отдельными помещениями для владыки, а также домик поменьше — для наместника. Но то, что возводится Гефсиманский скит, знали лишь двое — Филарет и Антоний. «О ските чем меньше говорить, тем лучше, — писал владыка наместнику. — Если Бог благословит дело, оно скажет само за себя. Когда меня спрашива