— Во дни, необильные миром, твой народ в мире, потому что над ним бодрствует твой самодержавный дух.
А ровно через неделю, в день Светлого Христова Воскресения, самодержец вручил пастырю Москвы большую награду — святитель Филарет «за неусыпные попечения о вверенной Епархии, при многолетней опытности и назидательном проповедании слова истины, которые являют просвещенно-ревностного Пастыря стада Христова, и уважая сии отличные достоинства и неутомимо совершаемые в пользу православной Церкви и Отечества подвиги, Всемилостивейше пожалован алмазными знаками ордена Св. Андрея Первозванного».
Алмазные знаки являлись как бы высшей степенью ордена. В Российской империи один и тот же орден получить дважды было нельзя — только несколько его степеней, в строгой последовательности. У ордена Андрея Первозванного степеней не было, кавалер получал его за совокупность деяний на благо России. Первым кавалером этого учрежденного Петром Великим ордена стал создатель русского флота Федор Алексеевич Головин. Вторым после него — гетман Иван Степанович Мазепа, за то, что Украина стала полной союзницей России. Но, нарушив девиз ордена «За веру и верность!», Мазепа стал первым же, кто был с позором лишен высшей государственной награды Российской империи. Сам Петр I являлся лишь шестым по счету ее кавалером, а главный «птенец гнезда Петрова» Александр Данилович Меншиков — седьмым. Всех кавалеров ордена Святого Андрея Первозванного с 1699 по 1917 год было порядка тысячи, и в их числе — митрополит Филарет Московский.
Получив алмазные знаки, Филарет писал наместнику Троице-Сергиевой лавры: «Справедлива дошедшая до Вас весть, что благочестивому Государю Императору благоугодно было ущедрить меня новою милостию. Разделяю ее со всеми моими сослужителями, потому что если всемилостивейший Государь удостоил милостиво отозваться о моем управлении, то сие могло быть достигнуто не иначе, как при споспешествовании добрых сослужителей моим посильным попечением».
Главным московским событием, приуроченным к светлому празднику Пасхи, в том году стало торжественное освящение Императорского Кремлевского дворца.
После переноса столицы из Москвы в Санкт-Петербург царское значение московских дворцов утратилось, помещения использовались московскими отделениями коллегий, некоторые строения ветшали, гибли от пожаров. Императрица Елизавета Петровна решила построить в Кремле новую императорскую резиденцию. На месте снесенных палат старинного дворца Растрелли возвел московский Зимний дворец в стиле барокко, похожий на Большой Петергофский дворец. Как известно, при Екатерине II архитектор Баженов спроектировал грандиозный план сноса всего Кремля до основания и построения на его месте распахнутой площади с Большим Кремлевским дворцом. В 1770 году даже приступили к претворению этого проекта в жизнь и разобрали всю кремлевскую стену, выходившую на Москву-реку, вместе с тремя башнями и Тайницкими воротами. 1 июня 1773 года произошла торжественная закладка нового дворца. Но архитектор впал в немилость, проект его пересмотрели и пришли к выводу, что столь грандиозное строительство чересчур дорого и денег взять будет неоткуда. Кремль был спасен от Баженова милостью Божьей. По проекту Казакова стену и башни отстроили заново. По проекту Николая Александровича Львова обновили дворец Растрелли, а после пожара 1812 года здание восстановили уже в формах классицизма.
С началом строительства храма Христа Спасителя возникла мысль о том, что неподалеку от собора должен встать в Кремле столь же величественный царский дворец. Как выразился император, «дабы в его пространстве сочеталось все, что в памяти народной тесно связано с представлением обиталища Государя». В 1837 году составление проекта дворца было поручено тому же, кто проектировал и храм Христа Спасителя, — придворному архитектору Константину Андреевичу Тону. Выходец из семьи обрусевшего немецкого ювелира, он с золотой медалью окончил Императорскую академию художеств, и первой его работой стал проект «Немецкого трактира» на Крестовском острове. Учился в Италии, где был принят в члены Флорентийской академии художеств, реставрировал античные памятники и особенно прославился как реставратор дворца Цезарей в Риме на Палатинском холме. Именно после этого Николай I обратил на него внимание и причислил к своему Кабинету. Вернувшись в Петербург, работал здесь некоторое время, устроил набережную со сфинксами, привезенными в Северную Пальмиру при содействии Андрея Николаевича Муравьева, построил собор Святой Екатерины в Царском Селе и храм Апостолов Петра и Павла в Петергофе, поставил памятник Державину в Казани, памятник Дмитрию Донскому на Куликовом поле и многое другое весьма значительное, но все же главные творения Константина Андреевича ждали его в Москве и с благословения митрополита Филарета — храм Христа Спасителя и Большой Императорский Кремлевский дворец.
Дворец, предложенный им, в своих очертаниях соответствовал линиям и пропорциям Кремля, и в 1839 году Филарет освятил закладку, началось строительство, продолжавшееся десять лет. Главным художником дворца был назначен другой замечательный русский гений — Федор Григорьевич Солнцев. Родившийся в семье крепостного крестьянина в 1801 году, к тому времени он был уже академиком живописи. Солнцева и Тона объединяло с Филаретом одно — они не желали видеть в своих творениях модных, так называемых «классических» богов греческого и римского язычества, стремясь придать русской архитектуре и живописи русские очертания. И в итоге Большой Кремлевский дворец вышел таков, что святитель Московский мог с легким сердцем и радостью освятить новое величественное здание. Истории с Триумфальной аркой и Большим театром не повторились.
Поначалу в едином целом с Большим дворцом должна была строиться и Оружейная палата, но в 1842 году ее отделили. В единый комплекс вошли Грановитая палата, Теремной дворец, Золотая царицына палата и дворцовые церкви. Один из древнейших храмов столицы — собор Спаса на Бору был заключен во внутреннее пространство Большого Кремлевского дворца. Мотивы Теремного дворца Тон использовал в наружной отделке нового сооружения, своим главным фасадом смотрящего на Кремлевскую набережную. Окна выполнены в традиции русского зодчества и украшены резными наличниками с двойными арками и гирькой посередине. Так же, как и храм Христа Спасителя, по мысли императора, дворец должен был стать памятником славы русского воинства. Пять его парадных залов — Георгиевский, Андреевский, Александровский, Владимирский и Екатерининский — названы в честь орденов Российской империи, их внутреннее убранство выполнено в соответствии с мотивами регалий этих орденов.
И здесь, в новом сверкающем Георгиевском зале, в субботу Пасхальной седмицы 9 апреля 1849 года, совершив чин освящения нового дворца, святитель Филарет произносил торжественную речь:
— Между прочими царскими чертогами, сей чертог Георгия Победоносца самым наименованием своим не дает ли уже разуметь, о ком помышлял государь, нарекая ему сие имя? — Он помышлял о своих верных подвижниках браней, и не только помышлял, но и восхотел свою о них мысль торжественно здесь проявить и увековечить. Как царский дух его живет в его воинстве непрестанным попечением о его благоустройстве и совершенстве: так хощет он, чтобы память и честь его воинства жила в его царском доме. Чертог Георгия Победоносца должен быть храмом славы победоносного Российского воинства, или, что равно справедливо, храмом царской любви к верному воинству. Имена полков, светлые испытанною верностью, мужеством, победами, — имена членов почетного сонма Георгиевских ратоборцев будут здесь навеки сиять и осияваться царскою славою. И сего-то царственного памятника полагает ныне начало благочестивейший государь; и сему-то начинанию призываем благословение свыше, при предстательстве святого Георгия Победоносца.
Здесь же стояли и слушали воины, коим вскоре предстояло идти в сражение — было уже известно о начале восстания в Венгрии, и он говорил им:
— Да поможет Бог Державной мудрости держать Российское воинство в таком, как ныне, положении, чтобы один грозный вид его достаточен был отражать войну и чтобы не было нужды поражать врагов. Но если когда дерзость врагов и царственное правосудие вызовут вас к брани: вы вспомните тогда особенно сей чертог, и каждый полк, и каждый воин скажут единым сердцем: станем подвизаться так, чтобы царь в своем Георгиевском чертоге веселым оком воззрел на имена полков наших!
Но с открытием и освящением Большого Кремлевского дворца связано не только светлое воспоминание в жизни Филарета. Он не мог забыть о сносе древнейшей кремлевской церкви, отданной в жертву дворцу. Храм Рождества Иоанна Предтечи был построен еще в XII веке, то есть был ровесником Первопрестольной. Дорог он был сердцу православного москвича тем, что являлся памятником низвержения язычества. На месте его некогда находилось языческое капище, при коем совершались обряды в честь божества Купалы и непотребные радения, сопровождаемые купанием в реке и свальным грехом. Принявшие истинную веру москвичи на месте разрушенного капища воздвигли храм в честь праздника Рождества Иоанна Предтечи, совпадающего по времени с днем Купалы. Так языческое купание было заменено почитанием Крестителя, «купавшего» Христа во время крещения в Иордане. Деревянная Предтеченская церковь простояла до времен Василия Темного, который возвел на ее месте каменную. Затем архитектор Але-виз Фрязин построил другую, она-то и простояла до 1847 года, когда выяснилось, что после возведения нового дворца ей грозит разрушение — езда на лошадях, неизбежная вблизи дворца, создаст вибрацию, и постройка не выдержит. Приняли решение храм перенести внутрь Боровицкой башни. Но Филарет, узнав об этом, загоревал и возмутился. Пришлось его долго уговаривать. В итоге он смирился, но лично составил таблички, объясняющие причину переноса, и эти таблички с разрешения императора были помещены на стенах башни.
В башенном храме отныне один раз в год совершались богослужения — в праздник Иоанна Предтечи. Снос стариннейшей церкви создал некое незаконченное пространство, и впоследствии все тот же Тон установил здесь массивную чугунную решетку с воротами. Пройдет шестьдесят лет, и большевики равнодушно уничтожат храм внутри Боровицкой башни — прошлое России для них будет пустой звук.