маться законотворчеством. Его курсы передали Филарету, а иностранные языки отныне преподавали русские учителя. Это был удар по Феофилакту, о котором позднее Филарет писал: «Какая бы порча была для целой Церкви, если бы такой человек был первым митрополитом!» И еще из позднейших воспоминаний Филарета: «Влияние Фесслера на своих учеников было обширно. Я помню, один студент вышел из академии без веры в Искупителя как Бога. Я ему при окончании курса не посоветовал идти в духовное звание, и он действительно вышел в светское; теперь уже и умер. Это был человек не без ума, но гордый! Фесслер изгнан после того, как подал конспект по древностям Восточной Церкви, где, между прочим, поместил выражение, что богослужение наше слагается из двух элементов: лирического и драматического. Конспект этот, писанный на латинском языке, поручено было ректором Сергием (я жил тогда под его покоями, и он по милости своей кормил меня) перевести мне, тогда инспектору. Впоследствии, при постигшем тогда Сперанского несчастии (который и был причиною вызова Фесслера), нашли у него тетрадь руки Фесслеровой: de transitu orientalismi in occidentalismum[2], где он доказывает, что Иисус Христос есть не более как величайший философ. Даже в предисловии к проповеди, говоренной им, когда уже он был суперинтендантом, раскрывал он мысль, что никогда не изменял он своего образа мысли о Иисусе Христе. Вот какого человека взяли для академии».
Суетная жизнь Петербурга по-прежнему оставалась для Филарета чуждой. Душа его общалась с ангелами, а здесь, на земле, приходилось наблюдать нечто такое, что вызывало лишь жалость — чем живут люди?! «К здешней жизни я не довольно привык и едва ли когда привыкну более, — писал он 5 января 1811 года священнику Григорию Пономареву. — Вообрази себе место, где более языков, нежели душ, где надежда по большей части в передних, а опасение повсюду, где множество покорных слуг, а быть доброжелателем почитается неучтивым, где роскошь слишком многого требует, а природа почти во всем отказывает, — ты согласишься, что в такой стихии свободно дышать могут только те, кто в ней или для нее родились».
На Пасху 2 апреля 1811 года Филарета ждал успех в глазах обер-прокурора Голицына. Следует признать, что при всем своем легкомыслии князь Александр Николаевич способен был меняться к лучшему и постепенно от веры в то, что человек должен только ловить наслаждения жизни, переходил к вере в Бога, чему способствовало чтение Библии. Как-никак, а ему, обер-прокурору Святейшего синода, пришлось открыть эту вечную Книгу. И он проникся ею. Читанная в Александро-Невской лавре пасхальная проповедь иеромонаха Филарета, подобная стихотворению, тронула сердце князя Голицына, он прослезился и, подозвав к себе Дроздова, поздравил его, а заодно высказал пожелание, чтобы ему почаще предоставляли возможность читать проповеди перед высокими собраниями.
А меж тем и в пасхальной той проповеди Филарет не щадил псевдохристиан:
— Что ж, если некоторые из нас ограничивают Пасху сед-мию днями веселия, не помышляя о непрестанном ко Христу приближении? Если упиваются от тука дому Божия, но не хотят и капли вкусить от горькой чаши Иисусовой? Если, вместо преимущественного над собою бдения, во дни святые предаются беспечности языческой, седоша людие ясти и питии, воссташа играти? Если среди торжества духовной свободы работают единой плоти; празднуя Пасху новую, остаются ветхими человеками; радуются о воскресении, а пребывают мертвы Богу? — Что будет таковой праздник? Ах, таковой праздник есть тело без души; и для таковых христиан — страшно, а должно сказать, — для таковых нет и воскресения Христова.
Сколько лет прошло, а для нас нынешних звучат сии слова! Взглянем трезвым взором, как и в Европе, и в России нашей празднуются Рождество и Пасха — в большинстве случаев именно так, как описывает Филарет: праздник тела, а не души! Много внешнего, много излишнего, пышного веселья телесного. И мало тех, кто к этим праздникам приходит духовно очищенным, сделавшим еще один шаг к Царству Небесному. Да что там, в большинстве стран Европы эти праздники стали лишь «доброй и веселой традицией», лишившись исконного христианского наполнения.
Следующая знаменитая проповедь Филарета была читана им в Троицын день 13 мая 1811 года в Александро-Невской лавре, и посвятил он ее сошествию Духа Святого на апостолов. Сия благодать наполняет человека истинной мудростью, а не той, которая учит людей «быть изобретательными в способах и ловкими в случаях к снисканию временных выгод и умножать свое достоинство не столько в себе, сколько во мнении других, — но премудрости, духовно востязующей вся, дабы все обратить в средства к единому вечному благу души». Он вновь говорил о ложных ценностях сего века и об истинных ценностях вечности.
В проповеди 10 июня того же года иеромонах Филарет пламенно говорил о грехе, о том, как его перестали бояться, о том, как «греховная болезнь одного может сделаться заразою многих» и как из этого общего греха рождается гибель целого народа. Ровно год оставался до вторжения Наполеона. Видя греховное море, разлившееся по Руси, прозорливцы, подобные Филарету, предвидели скорое Божье наказание. И жгли сердца слушателей, взывая опомниться, отвергнуть жизнь грешную и тем самым отвратить Господню кару.
Дар проповеди — редкий дар. И слава талантливых проповедников быстро разносится.
Возьмите для примера день сегодняшний. У нас был недавно великий патриарх. От Алексия II излучалось сияние истинной веры и любви к людям, сияние, от которого загорались сердца ответной верой и любовью. Такие святители появляются раз в сто лет.
Зато нынешний патриарх Кирилл обладает бесспорно великолепным даром проповеди. И он пришел не столько чтобы ласкать и согревать, сколько чтобы взывать к совести, обличать грехи, пробуждать души ко спасению.
Подобных проповедников не так много. Еще совсем недавно отзвучали несравненные проповеди архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Я бы еще назвал отца Алексея Козливскова, служащего в московском Богоявленском соборе. Еще несколько человек. Все они на виду, известны.
Точно так же было и в начале XIX века. Иеромонах Филарет, прочитав всего несколько великолепных проповедей, стал известен, и 30 июня он был «всемилостивейше пожалован, за отличие в проповедовании Слова Божия» наперсным крестом с драгоценными камнями.
А еще через восемь дней, в праздник явления Казанской иконы Божьей Матери, иеромонах Филарет исчез, ибо отныне на свете появился архимандрит Филарет.
Глава шестаяАРХИМАНДРИТ ФИЛАРЕТ. ВОЙНА1811–1814
Еще недавно с тридцати лет можно было только становиться монахом. Филарету не исполнилось двадцати восьми, а он уже получил первый высший монашеский сан. Архимандрит означает по-гречески «главный над овчарней» (αρχι — главный, старший, μάνδρα — загон, овчарня, ограда в значении «монастырь»). Это ниже епископа и в белом духовенстве соответствует митрофорному протоиерею и протопресвитеру. Чин архимандрита появился в Восточной церкви в V веке — так именовались избранные архиереем из игуменов лица для надзора над монастырями епархии, а также заслуженные иеромонахи, занимающие служебное положение при патриархиях, при церковных заграничных миссиях. Позже наименование «архимандрит» перешло к начальникам важнейших мужских монастырей, а затем и к монашествующим лицам, занимающим церковно-административные должности.
В Российской империи по Манифесту 1764 года о секуляризации монастырских земель русские монастыри были распределены по трем классам. Главы монастырей первого и второго классов стали называться архимандритами.
8 июля 1811 года митрополит Амвросий возвел иеромонаха Филарета в сан архимандрита и, возложив руку ему на голову, возгласил:
— Аксиос!
А по окончании литургии он подал новоиспеченному архимандриту жезл со словами:
— Прими сей жезл, им же утверждей паству твою, да правиши яко и слово имаши отдати за ю, нашему Богу, во дни суда.
Тем же летом по назначению Комиссии духовных училищ архимандрит Филарет производил ревизии петербургских духовных семинарий и училищ.
15 сентября 1811 года в Петербурге происходило торжественное освящение величественного Казанского собора. Одним из главных действующих лиц церемонии, безусловно, являлся семидесятивосьмилетний граф Александр Сергеевич Строганов. Последние десять лет своей жизни он посвятил постройке этого нового столичного храма, который возводился бывшим крепостным графа архитектором Воронихиным.
Подходя под благословение к митрополиту Амвросию, Строганов произнес:
— Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, с миром.
Слова оказались пророческими. В тот день дул ледяной ветер, граф простудился, слег и через пару недель скончался. Смерть такого знатного человека была большим событием. Обер-камергер, член Государственного совета, сенатор, президент Императорской академии художеств, директор Публичной библиотеки, первый граф в роде, один из наиболее выдающихся русских меценатов. Его меценатство было столь широко, что к концу жизни несметные богатства Строганова почти иссякли.
3 октября Александра Сергеевича отпевали в Казанском соборе. Собрался весь Петербург. И вот, после отпевания, перед столь огромным количеством народа с прощальным словом выступил архимандрит Филарет. И это стало событием.
Подобно Шекспиру, который в 66-м сонете восклицал «Tired with all these, for restful death I cry…»[3] и далее перечислял несовершенства мира сего, Филарет сокрушался:
— Зависть враждует против достоинства; любочестие старается подавлять заслугу; корысть сражается с правом; безопасность поддерживается силою, испровергается другою превозмогающею силою; союз, утвержденный на выгодах, разрушается от малейшего их неравновесия; сердца, соединенные состраданием, разлучаются непостоянством… И только смерть освобождает человека от мучительных страданий видеть все несправедливости мира дольнего. Смертный одр есть камень испытания прошедшей жизни; человек отлагает на н