Фёдор, удивлённо вскинув брови, посмотрел на царя.
— Я, государь, знаю историю, и знаю, что еретиков и в твоё время нещадно жгли в срубах и позже. Да и не только в срубах, целыми селениями сжигали.
— Я пока никого не жёг, — помотал головой Иван Васильевич. — И не собираюсь пока.
— Ключевое слово — «пока». Но как разрешить сию коллизию, я, тоже «пока», не знаю. Не решалась она мирным путём, но попробовать, думаю стоит. Всё равно, согласно исторической канве, скоро на Руси много людишек погибнет. Так может получится другой повод для братоубийства учинить?
Сам же Фёдор, а вернее, — Михаил Трубецкой в его обличии, предполагал, что опричнина была введена Иванов Васильевичем не с целью установления своего самодержавия, а с целью выжигания ереси. Только, что считал Иван Грозный ересью история умалчивала. Собачьи головы и мётлы, привязанные к сёдлам опричников, намекали не на христианские обычаи, а на язычество. Да и образованный в Александровской Слободе монашеский орден, который возглавил сам Иван, «что-то» читал в храме с клироса и проводил какие-то обряды, на православие походил плохо.
Много времени Михаил потратил на попытку понимания причин «опричнины», «смутного времени», «раскола» и удивлялся, что документов по этим темам практически не сохранилось. Причём, даже историки избегали изучать этот период и эти темы. В конце концов Михаил пришёл к выводу, что эти темы объединены чем-то одним, и предположил, что это что-то — это участие в событиях будущих правителей Романовых.
С ересью в православии, в том числе и с арианством, отрицающим единосущность Христа с Богом стали активно бороться сразу после смерти патриарха Филарета. То есть, почву подготовил, скорее всего, он. То ли тем, что потакал арианам, то ли наоборот. История о том умалчивала. Ариан словно вычеркнули из истории России и православной церкви.
Именно поэтому Михаилу в обличии Фёдора Захарьина было трудно найти правильный «тон» в общении с Иваном Васильевичем. Тот был очень хитёр, психически неуравновешен и, в некоторой степени, параноидален. И не понятно, какой религиозной концепции был привержен, ведь в нём уживалось и православие, и язычество и тяга к естественно-научным знаниям.
— Как? Ты не поверишь! Я постоянно думаю об этом! Особенно после разговоров с Макарием.
— Кстати про митрополита… Ты знаешь, что его охраняют жрецы огнепоклонники?
— Огненники? А разве они жрецы? — удивился царь. — Они просто несут перед ним огонь.
Фёдор вздохнул.
— Это, государь, жрецы бога огня. Это дань поклонения старым языческим богам. И сжигать Митрополит требует еретиков в жертву этому языческому Богу. Я так думаю.
Фёдор поднял указательный палец вверх и продолжил.
— Ведь любая критика церкви, богохульство станут караться сожжением на костре. Почему не повешением, или какой другой казнью? Почему сожжением? В соборном уложении 1649 года смертная казнь через сожжение за татьбу в отношении церкви: хулу на Бога, совращение к «бусурманской вере», колдовство, будет закреплено официально.
Иван Васильевич нахмурился и опустил глаза в кружку с квасом, которую хотел опорожнить в себя, но не донёс до губ. Он дёрнул головой, словно ему мешал тесный воротник, и скривился.
— Вот же ж, блядство какое! И что делать? Как быть⁈
— Да ни как! Пусть всё идет, как шло, но нельзя им давать единовластвовать. Можно попробовать ввести в церкви что-то похожее на боярскую думу или малый, постоянно действующий собор. Можно назвать этот орган — «Духовная коллегия». Такую реформу церкви проведёт царь Пётр в 1721 году. Правда до этого он отобрал все земли у монастырей. Его «Монастырский приказ» управлял всем монастырским хозяйством, землями и имуществом.
Самое интересное, что в «записных книгах», Монастырский приказ упоминался уже в 1628 году, то есть в бытность Филарета патриархом. Получается, что Монастырский приказ создал он, пытаясь перевести под его управление монастырское имущество, а значит провести секуляризацию1 по инициативе церкви.
1 — На самом деле, в тексте письма место про изгнание оседлых ногаев с Бузана не выдуманное автором, а оригинально-историческое.
2 — Секуляризация — изъятие (отъём) церковной собственности (движимого и недвижимого имущества) в пользу монархов, феодалов, общин городов, государств и так далее.
Глава 19
В 1580 году Иван Грозный всё-таки издаст указ об изъятии земель у церкви. Не всех, правда, земель, а лишь тех, что монастыри захватили вопреки решению стоглавого собора с 1950 года. Через четыре года, в 1584 году, царя Ивана Васильевича убили. Может быть по этой причине, а может Годунов возжелал править с сестрой своей воедино. Но «попаданец» ни изучая историю по источникам, ни находясь в «реальном времени», так ещё и не понял ни причины опричнины и намечающихся репрессий, ни причины гибели царя и кому это было надо.
Вполне возможно, что Шуйским, давно подкрадывавшимся к трону, ослабившим царскую власть неразумными деяниями и захватившим трон в конце концов. Однако предпосылок этому Фёдор тоже не видел.
Сейчас в царёвых «любимцах» ходили: Фёдор и Алексей Басмановы, Малюта Скуратов-Бельский (детей мужского пола не имел), Фёдор и Василий Колычевы, Захарьины — родственники бывшей царицы Анастасии.
Хотя и были они царёвыми «любимцами», но меж собой не ладили до мордобоя, а потому вместе не собирались. Царь предпочитал с ними общаться наедине и уж точно без «попаданца».
Ещё был некто Андрей Яковлевич Щелкалов, дьяк и посольский пристав. Тот тоже частенько появлялся при дворе и шептался о чём-то с Иваном Васильевичем. Щелкалов, кстати, по словам царя, тоже недолюбливал, как и Фёдор, англичан. И, что интересно, с Щелкаловым «сношались» все «любимцы» царя. Такую информацию выдала Фёдору его тайная служба наружного наблюдения после взятия дьяка в «работу».
— Слушай, Иван Васильевич, я тут тебе про ариан распинаюсь, а, честно говоря, не знаю, какого символа веры ты придерживаешься. Не посчитай за дерзость, поясни…
Государь вдруг потупил глаза и зарделся, как «красна девица». Внутри у Фёдора похолодело.
— «Не уж то я и тут прокололся? — подумал он. — Вот я дубина!»
— А ты, Федюня? — вопросом на вопрос «ответил» царь.
— Мне, государь, если по правде, всё едино. Там, откуда я прибыл, православие зиждется на Никейском символе веры. Оттого и здесь я следую ему.
Царь открыл было рот, но «попадданец» продолжил:
— Однако здесь я, что-то растерялся. Признаться, мне совершенно непонятно, как можно в каждом храме служить по-своему чину. Я же осознал себя здесь только прошлой весной — ещё года не прошло — во многих церквях не был, но слышал, что и крестят младенцев по-разному, и покойников отпевают по своему. В большинстве деревень, что в лесах стоят, православных храмов то и нет, а те, что стоят, те совсем не православные. На некоторых и крестов-то нет. Сам видел.
Царь тяжело вздохнул.
— Вот то-то и оно, Федюня. Нет единства в нашей вере. От новгородской ереси жидовствующих едва отбились. А ведь сия ересь глубоко не только в народ ушла, но и по княжеским хоромам схоронилась. Многие знатные семьи её приняли. Даже дед мой — по первой жене прадеда — Иван, что звался Молодой, и бабка Елена — жена его — даже в темницу Царём Иваном посажены были за сию ересь. Да и сейчас многие знатные семьи чтут веру жидовинов, скрывая её за арианством.
Царь посмотрел Фёдору прямо в глаза, тот отвёл.
— Я не жидовин, Федюня, но тоже не принимаю никейский символ веры. Скурвились византийцы тогда, попав под влияние «папы», а потом на Флорентийском соборе вообще вошли в унию с Римом. И в Руси сейчас не греческая, Федюня, а русская вера.
— Плохо понимаю я в этом, государь, — признался Фёдор. — Понятно, что верить в то, подобен Христос Богу, или Он с Богом единосущен — разница огромная. Но ведь, кто правду сию знает? Церковники? Вот уж нет! Только Бог один! Двумя перстами или тремя молиться… Тоже сие, по моему, — от лукавого, что христиан и русский народ запутать и разобщить хочет.
— Вот и я о том им толкую. Думаешь, что с Сильвестром и Адашевым разругались? Уморили они меня своими нравоучениями.
— Да уж… Тяжела ты шапка Мономаха, — только и смог сказать «советник». — Сколько бед и забот! Ах, спаси Аллах!
Мысленно же Попаданец запаниковал. Он представил окружающие Ивана Васильевича проблемы и его окутал настоящий ужас. Ему захотелось куда-нибудь убежать и спрятаться. Да хоть в ту же Литву или Польшу. Или в Швецию? А может уехать в Османскую империю принять ислам стать там визирем? Говорят, шах ценит грамотных людей. Или в Британию? Ведь звал же Дженкинсон. Получить баронство… Не-е-е… Этим веры никакой нет. А может рвануть в Америку? Через Испанию… Или в Индию через Персию. «По крайней мере здесь во дворце мне находиться совершенно расхотелось», — думал, дрожа от страха, Михаил Трубецкой.
— А ты думал, — вздохнул Иван Васильевич. — Тут ещё Анастасия преставилась. Раньше обнимет меня, прижмёт к груди, погладит по голове… И легче становилось. Страх уходил, а сейчас? Кому я нужен? На кого опереться? Все только и алчут: дай, дай, дай! А где взять? У кого забрать? Нет землицы! Нет людей! Вот и доносят они друг на друга, да грабят, грабят, грабят. Аки волки! Да ты ещё…
Фёдор удивлённо «вскинулся».
— То — не так, это — не так, а как сделать чтобы стало «так», не говоришь. Ты даже не говоришь, за что я народ то казнил? Или казню… Тьфу, дьявол тебя забери! Про Новгород — понятно. Снова, небось, к Литве, или к Шведам захотят примкнуть. А здешних-то за что? Неужели за ересь, да татьбу на власть царскую?
— О том история умалчивает, — вздохнул «советник», продолжая размышлять, куда бы ему удрать от царской милости и от царских хлопот.
«Вот так и Курбский со товарищи… Подёргались-подёргались, как „дурилки картонные“ на верёвочках, и сбежали туда, где поспокойнее. Где можно пасквилями о власти российской себе на хлеб с маслом зарабатывать. Ничего с веками не меняется».